Стихи Ивана Баркова

Стихи

Произведения Ивана Баркова делятся на печатные и непечатные. К печатным относятся официальные, признанные правительством стихи: о житие князя Кантемира, к Петру III. Однако признание и любовь народа Барков получил благодаря непечатным эротическим стихам. В них содержатся ненормативная лексика и тематика публичных домов, кабаков и других непристойных мест. Поэта вдохновила свободная французская поэзия и эротический фольклор. Барков просто старался называть вещи своими именами. Стихи Ивана Баркова собраны в этом разделе.

Венера у Марса смотрела с почтением
Шлем бога сего, и меч, и копье,
Что видя, Приап ей молвил с презрением:
— Для ваших вить рук хуй лутче ружье.
***
Муж спрашивал жены, какое делать дело,
— Нам ужинать сперва иль еться начинать?
Жена ему на то: — Ты сам изволь избрать,
Но суп еще кипит, жаркое не поспело.
***
Из одного ручья для утоленья жажды
Ягнёнку с волком пить случилося однажды;
Ягнёнок ниже был, а выше волк стоял.
Тогда, разинув пасть, затеял здор нахал:
«Я пью; как смеешь ты мутить, бездельник, воду?»
Ягнёнок отвечал, бояся, сумасброду:
«Льзя ль статься оному, пожалуй рассуди?
Ко мне бежит вода; а ты вить впереди».
Опешил грубиян, как правду тут увидел;
Потом рек: «Ты ещё за полгода обидел». —
«Я в те поры, — сказал Ягнёнок, — не рождён». —
«Да я отцом твоим злословно обнесён», —
Сказав, схватил его и растерзал напрасно.

Всяк может разуметь, чрез оную баснь ясно,
Как приобыкшие невинных подавлять
Умеют ложные причины составлять.
***
Пресвитер на духу журил
Духовного сынка,
Отнюдь чтоб не блудил:
— Вить нам для сцак дана битка, —
Он сказывал ему.
— Муде, — спросил тут сын, — к чему?
***
Позволь, Кларисса, мне списать с тебя портрет,
Которого и различать не будет свет,
Столь чрезвычайно он с тобою будет сходен.
И верь, что будет он тебе весьма угоден:
Я напишу его без кисти и чернил,
И так, чтоб он с тобой конечно сходен был.
Но отгадай, чем мы портреты те рисуем?
Ответ Клариссы: хуем.
***
В блестящий век Екатерины,
В тот век парадов и балов,
Мелькали пышные картины
Екатерининских балов.

И хоть интрижек и историй
Орлы пекли густую сеть,
Из всех орлов — Орлов Григорий
Лишь мог значение иметь.

Оставив о рейтузах сказки,
Что будто хуй в них выпирал,
Я расскажу вам без прикраски
Как Гришка милости сыскал.

Увидев как-то на параде
Орлова Гришку в первый раз
Императрица сердцем бляди
Пришла в мучительный экстаз.

Еще бы. Малый рослый, крупный,
Слепит в улыбке снег зубов
И пламя взоров неотступно
Напоминает про любовь

Вот и причина, по которой
Его увидев раз иль два,
Екатерина к мысли скорой
С ним о сближении пришла.

Изрядно с вечера напившись
С друзьями в шумном кабаке,
Храпел Григорий, развалившись
Полураздетым, в парике.

Его толкает осторожно
Прибывший срочный вестовой:
«Мон шер, проснитесь, неотложно
Приказ прочтите деловой».

— Какой приказ? — вскричал Григорий,
Пакет вскрывая сгоряча,
По строчкам взгляд летает скорый.
И вдруг завыл, приказ прочтя.

— Пропал, пропал. Теперь уж знаю.
Погибло все, о мой творец!
Меня немедля вызывают
К императрице во дворец.

Вчера дебош я с мордобоем,
Насколько помнится, создал.
И чуть не кончился разбоем
Наш разгоревшийся скандал.

Теперь зовут меня к ответу.
Конец карьере. Я погиб.
Иван! Закладывай карету,
Присыпь мне пудрою парик.

И вот, друзья, что дальше было:
Подъехав робко ко дворцу,
Ряд лестниц мраморных уныло
Проходит он. Лицом к лицу

Внезапно стражу встретил он,
И видит дула:»Ваш пароль?»
— Кувшин, — он был предупрежлен.
Его ведут… А в сердце боль.

— Зачем ведут меня? Не знаю…
И вызван на какой предмет?
О, боже, я изнемогаю,
Какой же мне держать ответ?

И вдруг портьера распахнулась.
Стоит отряд ливрейных слуг.
Стоит царица. Улыбнулась:
— Орлов? Ну, здравствуйте, мой друг.

Гвардеец мигом на колени
Пред государыней упал:
— По высочайшему веленью
Царица, я к вам прискакал.

Казнить иль миловать велите —
Пред вами ваш слуга и раб.
Она лакеям:- Уходите! —
Потом ему: — Да, я могла б

Тебя нещадно наказать,
Но я совсем не так злорадна.
Мне хочется тебя ласкать,
И ласка мне твоя отрадна.

Дай руку, встань, иди за мной,
И не изволь мой друг робеть.
Не хочешь ли своей женой
Меня немедленно иметь?

Он ощутил вдруг трепетанье,
Огонь зардевшихся ланит.
Язык прилип к его гортани.
Орлов невнятно говорит:

— Ваше величество, не смею
Своим поверить я ушам…
К престолу преданность имею.
За вас и жизнь, и честь отдам.

Она смеется, увлекает
Его с собою в будуар
И быстро мантию меняет
На легкий белый пеньюар.

Царица, будучи кокеткой,
Прекрасно знала к ним подход:
И плавно, царственной походкой
Орлова за руку ведет.

Не знал он случая такого…
Уж не с похмелья это сон?
И вот с царицей у алькова
Стоит подавлен, потрясен.

— Снимите шапку и лосины,
Не стойте, право, как тюлень.
Орлов дрожит как лист осины
И неподвижен, словно пень.

Она полна любовной муки
И лихорадочно дыша
Ему расстегивает брюки.
В нем еле теплится душа.

Хоть наш герой и полон страху,
Берет свое и юный пыл!
Она спустила сплеч рубаху —
И вмиг на месте он застыл…

Вид тела молодого, плечи,
Ее упругий, пышный бюст,
И между ног, как залп картечи,
Его сразил кудрявый куст.

Исчезнул страх: застежки, пряжки
Он сам с себя послушно рвет
И ослепительные ляжки
Голодным взором так и жрет.

Звук поцелуев оглашает
Роскошный, пышный будуар.
Орлов оружье поднимает,
В его груди уже пожар.

Она его предупреждает
И, нежной ручкой хуй держа,
Раздвинув ноги, направляет…
Орлов надвинул, весь дрожа…

У изголовья милой пары
Стоял Амур мой в стороне
И напевал он страстны чары
Моей возлюбленной чете.

Амур, Амур, немой свидетель.
Неописуемых картин.
Скажи, не ты ли сцены эти
Нам навеваешь? Ты один!

У всех времен, у всех народов
Любви поэзия одна.
И для красавцев и уродов
Она понятна и родна.

И штукатур, и зодчий
И светский барин, и босяк…
Перед Амуром равен всяк
И среди дня и среди ночи.

Перед амуром нет различий,
Санов и рангов — все равны.
Ни этикетов, ни приличий…
Есть только юбки и штаны.

Однако, к делу. Продолжаю
Описывать событий ход.
Зачем я, впрочем, называю
Событьем краткий эпизод?

— Ой, ой! — она под ним занылы —
Поглубже, миленький… вот так…
Целуй меня… Ах, что за сила,
Преизумительный елдак.

Ну что молчишь? Скажи хоть слово!
— Но я не знаю что сказать…
— Груби как хочешь, ну же, право…
— Блядюга, еб же твою мать…

— Ах, Гриша, это слишком грубо!
Скажи, что я твоя, ну… блядь…
Ах, милый. Как с тобой мне любо,
Как хорошо… А тебе как?

— Еще бы еть, снимая пенки…
Я как орел вознесся ввысь…
Ну, а теперь для переменки,
Давай-ка раком становись.

В разврате служит хмель опорой —
Один философ говорил.
Найдя вино в шкафу за шторой,
Орлов бутылку мигом вскрыл.

И, выпив залпом полбутылки,
Орлов неистов, пьян и груб,
Парик поправил на затылке
И вновь вонзил в царицу зуб.

Облапив царственную жопу,
На плечи ноги положил,
Плюет теперь на всю европу,
Такую милость заслужил.

Подобно злому эфиопу,
Рыча как лев иль ягуар,
Ебет ее он через жопу,
Да так, что с Кати валит пар.

Теперь Орлов без просьбы Кати,
Как первобытнейший дикарь,
Весь лексикон ебеной мати
Пред нею выложил: — Ах, тварь!

Поддай, поддай! Курвяга! Шлюха!
Крути-ка жопой поживей!
Смотри-ка родинка как муха,
Уселась на спине твоей.

Ага, вошла во вкус, блядища!
Ебешься как ебена мать.
Ну и глубокая дырища,
Никак до матки не достать.

Но он не знал, Катюше сладко —
Ордов ей очень угодил,
И длинный хуй, измяв всю матку,
Чуть не до сердца доходил.

Ебет Орлов, ебет на диво,
О жопу бряцают мудя,
Хуй режет лучше, чем секира —
Огнем, огнем горит пизда.

— О, милый, глубже и больнее, —
Она шептала впопыхах,
С минутой каждой пламенея,
Паря как будто в облаках.

— Что ты там делаешь, скажи-ка?
Она любила смаковать,
Во время каждой новой ебли
Себя словами развлекать.

— Что делаю? Ебу, понятно… —
Орлов сердито пробурчал.
— Ебешь, ебешь…Скажи как внятно.
— Ебу, — как бык он прорычал.

Ебу, ебу, какое слово?
Как музыкально и красно?
Ебанье страстное Орлова
Пьянит, как райское вино.

Но вот она заегозила
Под ним как дикая коза,
Метнулась, вздрогнула, заныла,
При этом пернув два раза.

Орлов, хоть был не педерастом,
Но все ж при этом пердеже
Задумал хуй, торчащий клином,
Засунуть в жопу госпоже.

Хуй был с головкою тупою,
Напоминающей дюшес…
Ну как со штукою такою
Он к ней бы в задницу залез?

Там в пору лишь пролезть мизинцу.
Другая вышла бы игра,
Когда б немного вазелинцу…
Ведь растяжима же дыра.

Он вопрошает Катерину:
— Хочу я в жопу тебя еть.
Да не войдет без вазелину…
— Ах, вазелин? Он кстати есть…

Нашлась тут банка под подушкой,
Залупу смазала сама.
— Ну, суй, дружок, да лишь макушку,
Иначе я сойду с ума.

— Ах, Катя, ты трусливей зайца, —
Вдруг крик всю спальню огласил:
— Ой, умираю,- он по яйца
Ей беспощадно засадил.

Она рванулась с мелкой дрожью,
Хуй брызнул мутною струей:
— Ах, плут, помазаницу божью
Всю перепачкал малафьей.

Хочу сосать,- она сказала
И вмиг легла на Гришу ниц.
Платочком хуй перевязала
Для безопаски у яиц.

Чтоб не задвинул он ей в горло
И связок там не повредил.
Как давеча дыханье сперло,
Когда он в жопу засадил.

Она раскрыла ротик милый.
Он был красив, изящен, мал.
И хуй набухший, толсторылый
Едва ей в губки пролезал.

Она сосет, облившись потом.
Орлов орет: — Сейчас конец. —
Она: — ну, нет. Хочу с проглотом.
А ты не хочешь? Ах хитрец.

Противный, милый, сладкий, гадкий…
Под лоб глаза он закатил
И полный рот хуиной смятки
Императрице запустил.

И связок чуть не повредила,
Едва от страсти не сгорев,
Всю малафейку проглотила,
Платочком губы утерев.

Орлов уж сыт. Она — нисколько.
— Ты что ж, кончать? Ан нет, шалишь!
Еще ебать меня изволь-ка,
Пока не удовлетворишь.

— Эге, однако, дело скверно.
Попал я парень, в переплет.
Не я ее — она наверно
Меня до смерти заебет.

Дроча и с помощью минета
Она его бодрить взялась.
Орлов был молод — штука эта
Через минуту поднялась.

А за окном оркестр играет,
Солдаты выстроились в ряд,
И уж Потемкин принимает
Какой-то смотр или парад.

— Мне нужно быть бы на параде,
Себя на миг хоть показать…
— Как трудно мне, царице, бляди
И власть, и страсть в одно связать.

И снова на спину ложится…
И поднимает ноги ввысь…
Кряхтит и ерзает царица
Под ним как раненная рысь.

Скрипит кровать, трещит перина,
А на плацу проходит рать!
О, славься ты, Екатерина!
О, славься ты, Ебена мать!
***
— Я в сердце жертвенник богиням ставил вечно
И клялся было Муз любити я сердечно,
Но видевши тебя, ту мысль я погубил,
Прекрасная брюнет, тебя я полюбил.
Одна ты у меня на мысли пребываешь,
Теперя ты одна все чувства вспламеняешь,
И свято в том клянусь, — пиита говорил, —
Что сердце, взяв у них, тебе я подарил. —
Брюнетта тут на то: — Богинь не обижаю,
Не сердца твоего, а хуя я желаю.
***
Вот в чём, прекрасная, найдёшь ты утешенье,
Единым кончишь сим ты всё своё мученье:
Лекарство, кое я хочу тебе сказать,
И скорбь твою смягчит, и будет утешать.
Со многими уже те опыты бывали,
Единым способом все скорби исцеляли;
Беды забвенны все в ту сладкую минуту,
Я жизнь уж забывал и всю тоску релюту,
Узря, лекарство то сколь много утешает;
Есть сладость такова, чего твой дух не знает;
Ты можешь чрез сиё лекарство то узнать;
Изволь слова стихов начальных прочитать.

***
Единая для всех, красавица, утеха,
Без коей никогда не можешь пребывать,
И верно я о том скажу тебе без смеха:
Смотри ты первых строк что литеры гласят.

***
Полу женску коль случится
От любви занемочь,
Есть вот способ, чем лечиться,
Брени все другие прочь!
Избавлялись тем уж многи,
Тем лечились сами боги,
Ето сделай хоть чрез лесть:
Сила в первых словах есть.

***
Ходила девушка во храм оракул вопрошать,
Узнать, чем можно ей себя от бледности спасать.
Ей слышится ответ: «К леченью способ весь,
Моя красавица, в начальных словах здесь.»
***
Поначалу «аз» да «буки»,
А потом хуишко в руки.

***

Ученье — свет,
А в яйцах — сила.
***
Горюет девушка, горюет день и ночь,
Не знает, чем помочь:
Такого горя с ней и сроду не бывало:
Два вдруг не лезут ей, а одного так мало.
***
— Где мать? — пришед домой, спросил Сазон Ванюши.
— Она пошла, — отцу лепечет малой, — тпруши,
И там портки долой она у мужика,
Мужик у мамыньки меж ног — кака.
***
Худая память, врут, всё будто у седых,
А я скажу: она у девок молодых.
Спросили однаю, при мне то дело было,
— Кто ёб тебя теперь? Она на то: — Забыла.
***
Не знав роскоши в любви,
Детинушка влюбился
И в спламененной крови
С женою веселился.
И туша свой любовной жар,
Не попал, где надлежит,
Жена, почувствуя удар,
— Не туда, мой свет, — кричит.
— Что ты врешь, как не туда? —
Рассердясь он говорил. —
Я смолода то сам болезненно сносил.
***
— Ебена мать, — кричат, когда штурмуют,
— Ебена мать, — кричит, тот кого бьют,
— Ебена мать, — кричат, когда рожают,
— Ебена мать, — кричат, когда ебут.

«Ебена мать» под русскою короной,
«Ебеной матерью» зовут и Агафона,
Хоть знают все, что Фоньку не ебут,
Но все ж «ебеной матерью» зовут.

«Ебена мать» для русского народа
Что мясо в щах, что масло в каше.
С ней наша жизнь намного веселей
И сказанное краше.
***
Ебёна мать не то значит, что мать ебёна,
Ебёной матерью зовут и Агафона,
Да не ебут его; хотя ж и разъебать,
Всё он пребудет муж, а не ебёна мать!

Ебёна мать ту тварь ебёну означает,
Из бездны коея людей хуй извлекает.
Вот тесный смысл сих слов; но смысл пространный знать
Не может о себе сама ебёна мать!

Ебёна мать в своём лишь смысле не кладётся,
А в образе чужом повсюду кстати гнётся.
Под иероглиф сей всё можно пригибать,
Синонима есть всем словам ебёна мать.

Ебёна мать как соль телам, как масло каши,
Вкус придает речам, беседы важит наши.
ебёна может мать период дополнять,
Французское жан футр у нас ебёна мать.

Ебёна мать тогда вставляют люди вскоре,
Когда случается забыть что в разговоре;
Иные и святых не вспомнив, как назвать,
Ткнув пальцем к лбу, гласят: как бишь, мать?

Ебёна мать ещё так кстати говорится,
Когда разгневанный с кем взапуски бранится;
Но естьли и любовь надлежит оказать,
То ж, но нежней скажи: А! Брат, ебёна мать!!!

Ебёна мать уж ты! — значит к тебе презренье,
Уж я ебёна мать – значит к себе почтенье,
Что за ебёна мать? — есть недоумевать,
А храбрости есть знак: Кто нас! Ебёна мать!

Ебёна мать дурак! — в проступке есть улика,
Дурак ебёна мать! — значит вина велика;
Я дам ебёна мать! — то значит угрожать,
А не хотеть, вот так: О! Ох! Ебёна мать!

Ебёна мать значит и сердце умиленно;
Как кто раскается в грехах своих смиренно,
Из глубины души начнёт вон изгонять
С пороком те слова: Ах! Я ебёна мать!

Ебёна мать ещё присягой нам бывает,
Коль, например, тебя напрасно кто клепает,
И образ со стены ненадобно снимать:
Скажи лишь, перекрестясь: Как! Ба, ебёна мать!ебёна мать

Ебёна мать же ты! — значит, не догадался,
Ой ты ебёна мать! — о нём, значит, дознался,
А! А! Ебёна мать! — значит в беде поймать,
А пойманный гласит: Вот-те, ебёна мать!

Ебёна мать душа есть слов, но есть ли в оных
Не прилучается замашек сих ебёных,
Без вкуса разговор и скучно речь внимать;
Вот как ебёна мать нужна — ебёна мать!
***
Ебливая вдова с досадой говорила:
— Почто нам тайной уд натура сотворила?
Не ради ли того, чтоб похоть утолять
И в дни цветущих лет ту сладость нам вкушать?
Когда ж нам естеству сей член дать рассудилось,
Так для чего оно, давая, поскупилось
И не умножило на теле их везде?
На всякой бы руке у женщин по пизде,
А у мущин хуи б на месте пальцов были —
С какою б роскошью тогда все в свете жили!
Все етца бы могли везде и завсегда,
Еблась тогда б и я без всякого стыда.
***
Желанья завсегда заики устремлялись,
И сердце, и душа, и мысли соглашались,
Жестоку чтоб открыть его к любезной страсть,
Смертельную по ней тоску, любови власть.
Но как его язык с природна онеменья
Не мог тогда сказать ни слова ей реченья,
То, вынувши он хуй, глазами поморгал
И немо сию речь насильно проболтал:
— Сударыня, меня извольте извинити,
Он нужду за меня всю может изъяснити.
***
— Отец духовный, с покаяньем
Я прийти к тебе спешу.
С чистым, искренним признаньем
Я о помощи прошу.

— Кайся, кайся, дочь моя,
Не скрывай, не унывай,
Рад я дочери помочь.

— От младенчества не знала,
Что есть хитрость и обман:
Раз с мужчиною гуляла,
Он завел меня в чулан.

— Ай да славный молодец.
Кайся, расскажи конец.
К худу он не приведет:
Что-то тут произойдет?

— «Катя, ангел, — он сказал, —
Я в любви тебе клянусь!»
Что-то твердое совал,
Я сейчас еще боюсь.

— Кайся дальше, не робей,
Кайся, Катя побыстрей.
Будь в надежде на прощенье.
Расскажи про приключенье.

Что-то в ноги мне совал,
Длинно, твердо, горячо.
И, прижавши, целовал
Меня в правое плечо.

В то же время как ножом
Между ног мне саданул,
Что-то твердое воткнул,
Полилася кровь ручьем.

— Кайся, кайся, честь и слава.
Вот примерная забава.
Ай да славный молодец.
Расскажи теперь конец.

— Он немного подержал,
Хотел что-то мне сказать,
А сам сильно так дрожал.
Я хотела убежать.

— Вот в чем дело состоит.
Как бежать, когда стоит?
Ты просящим помогай:
Чего просят, то давай.

— Он меня схватил насильно,
На солому уложил,
Целовал меня умильно
И подол заворотил.

— Ай да славный молодец!
Кайся, расскажи конец.
К худу он не приведет,
Что потом произойдет?

— Потом ноги раздвигал,
Лег нахально на меня,
Что-то промеж ног совал,
Я не помнила себя.

— Ну, что дальше? Поскорей
Кайся, кайся, не робей.
Я и сам уже дрожу,
Будто на тебе лежу.

Кайся, кайся, браво, браво!
Кайся, кайся, честь и слава!
Ах, в каком я наслажденьи,
Что имела ты терпенье.

— Сердцем к сердцу, губы вместе.
Целовалися мы с ним.
Он водил туда раз двести
Чем-то твердым и большим.

— Ай да славный молодец!
Кайся, расскажи конец.
Это опытный детина,
Знал где скрытая святыня.

— Мы немного полежали…
Вдруг застала меня мать.
Мы с ним оба задрожали,
А она меня ругать.

— Ах, хрычевка, старый пес,
Зачем пес ее принес?
Он немного отдохнул бы
Да разок еще воткнул бы.

— Ах, безумна,- мать вскричала, —
Недостойная ты дочь.
Вся измарана рубашка…
Как тут этому помочь?

— Берегла б свою, хрычевка,
Что за дело до другой?
Злейший враг она. Плутовка.
Подождала б час-другой.

— Так пошла я к покаянью:
Обо всем тебе открыть,
И грезам моим прощенье
У тебя отец просить.

— Дочь моя. Тебя прощаю.
Нет греха. Не унывай.
В том тебе я разрешаю,
Если просят, то давай!
***
Что сильны Юпитер навесил бороды козам,
Досадно стало то бородачам козлам.
Так должен — рассуди — негодовать монах,
Что бабы бороды имеют на пиздах.
***
Из самой вечности и в бесконечны годы
Ко истечению живот дающих струй
От щедрыя нам ты поставлен, столп, Природы,
Ея ты нам даров знак лучший, твердой хуй.
***
Спи мой хуй толстоголовый,
Баюшки-баю,
Я тебе, семивершковый,
Песенку спою.

Стал расти ты понемногу
И возрос, мой друг,
Толщиной в телячью ногу,
Семь вершков в длину.

Помнишь ли, как раз попутал
Нас лукавый бес?
Ты моей кухарке Домне
В задницу залез.

Помнишь ли, как та кричала
Во всю мощь свою,
И недели три дристала,
Баюшки баю.

Жизнь прошла, как пролетела,
В ебле и блядстве.
И теперь сижу без дела
В горе и тоске.

Плешь моя, да ты ли это?
Как ты изъеблась?
Из малинового цвета
В синий облеклась.

Вы, муде, краса природы,
Вас не узнаю…
Эх, прошли былые годы.
Баюшки-баю.

Вот умру, тебя отрежут,
В Питер отвезут.
Там в Кунст-камеру поставят,
Чудом назовут.

И посмотрит люд столичный
На всю мощь твою.
Экий,- скажут, — хуй отличный.
Баюшки-баю.
***
Ко стенке приклонясь, журит Гаврилу Анна:
— Высоко, простячок, потрафил ты неладна;
О, низко уж теперь, — она ему ворчит.
— Ну вставь ин ты сама, — он с сердцем говорит.
***
Дворцовая зала с камином, около которого сидит король Бардак в парике. Ноги его покрыты бордовым пледом, поверх которого лежит старый морщинистый член.
Король: (перекатывая член с ладони на ладонь)
О, если б в час давно желанный
Восстал бы ты, мой длинный член,
То я поеб бы донну Анну
И камер-фрейлину Кармен.
Я перееб бы всех старушек,
Я б изнасиловал девиц,
Я б еб курей, гусей, индюшек
И всех других домашних птиц.
(с рычанием)
Я сам себя уеб бы в жопу…
Фу. Размечтался. Там стучат.
Кармен, спроси, чего хотят!
Принес какой-то хуй Европу!

После продолжительного отсутствия разболтанной походкой вхо — дит Кармен. Подолом юбки протирая себе спереди между ног. Томно говорит:
Кармен:
Там, сударь, ебари пришли.
Сосватать вашу дочерь.
Меня в передней поебли —
Скажу — не плохо очень.
Король:
Да, видно, сильные мужи,
Просить скорее прикажи.
Затем подумай о гостях —
Нельзя встречать их второпях.
Сходи-ка к повару Динару,
Влей ему в жопу скипидару,
Чтоб шевелился он живей,
И был готов обед скорей.

Кармен быстро убегает. Входят два жениха: один в плаще, шляпе со страусовым пером, при шпаге и с шикарными усами; второй — напоминает монарха, бледен, с горящими глазами, король приветствует их, предварительно убрав член.
Король:
Здорово, доблестные доны!
Как ваши здравствуют бубоны?
Как протекают шанкера?
Как истекают трипера?
Оба дона:
Благодарим вас, ни хера!
Твердеют потихоньку.
Король: (обращается к расфуфыренному)
Позвольте, с кем имею честь,
Мне полномочия иметь?
Дон Пердилло:
Я перну раз и содрогнется
И старый сад, и старый дом
Я перну два — и пронесется
По пиренеям словно гром.
Сам герцог рыцарской душою
Мои таланты оценил.
Клянусь, Испании родимой
Я никогда не посрамил.
Король: (прослушав со вниманьем дона)
А друг ваш тоже знаменит?
Дон Пердилло:
О да! В ином лишь роде,
Он дрочит.
Король:
Где ж он сокрыт?
Из темного угла доносятся кряхтенье и дребезжащий голос:
Я тут… Постой… Кончаю вроде…
Выходит из-за угла, застегивая штаны и, отстранив дона Пердилло, говорит:
Я сам себя рекомендую.
Я тоже много еб сначала,
Потом же, давши волю хую,
Я превратил его в мочало.
И дам не надо. Ну и пусть.
Теперь ебусь я наизусть.
Возбужденный король, приподнявшись в кресле, протягивает руку дону Дрочилло.
Король:
О, дон Дрочилло, вы поэт.
Дон Дрочилло:
О, мой сеньер, напротив, нет.
Сперва я ставлю пред собой
Портрет нагой прекрасной девы,
И под бравурные напевы
Дрочу я правою рукой.
Не много нужно тут уменья:
Кусочек мыла и терпенье.
С большим искусством я дрочу,
и хуем шпаги я точу.
На вопросительный взгляд короля продолжает:
Я дон Дрочилло знаменитый
И идеал испанских жен:
Мой хуй большой, то зверь сокрытый,
Когда бывает напряжен.
Однажды был тореадором,
Когда сломалась моя шпага,
Я жизнь окончить мог с позором,
Но тут спасла меня отвага.
Тотчас, совсем не растерявшись,
Свой длинный хуй я раздрочил
И сзади поведя атаку
Загнал быку по яйца в сраку,
Бык, обосравшись, тут же сдох.
Вся публика издала вздох.
Сам Фердинанд, сошедши с трона,
На хуй надел свою корону.
И Изабелла прослезилась,
При всех раз пять совокупилась.
Тряслись столбы тогда у трона,
С нее свалилася корона.
Дон Пердилло и король:
Скажите, дон нам не таясь,
И не скрывая ничего:
И королева усралась?
И кончились тут дни ее?
Дон Дрочилло:
О, нет! Синьора Изабелла
Перед народом только бздела,
И чтоб не портилась порфира,
Она терпела до сортира.
Король жестом усаживает женихов на диван и сам начинает хвастаться:
Король:
Мечу подобный правосудья,
Стоял мой член как генерал.
Легко не только что кольчугу,
Он даже панцырь пробивал.
Тогда в разгаре жизни бранной,
Во время штурма корабля,
Я повстречался с донной Анной,
И Анна сделалась моя.
С тех пор блаженством наслаждался,
Ее ебал и день и ночь.
Недолго с ней я развлекался,
И родилась Пизделла, дочь.
С шумом распахивается дверь и вбегает донна Ана. За ней степенно входит дочь короля донна Пизделла с ведерным бюстом и лошадиными бедрами, которыми она на ходу игриво покачивает, не замечая гостей. Королева говорит королю.
Королева:
На рынке сразу ото сна
Бродили не жалея ножек —
Купили разного говна
И полетань от мандовошек.
А в модельном магазине
Показал один приказчик
Интереснейший образчик
На великий хуй Дрочиллы.
Но цену заломил такую,
Что фору даст живому хую.
Король:
Немудрено. Вот дон Дрочилло.
Королева:
Ах!
(с деланым смущением прикрывает ладонью лицо растопыренными пальцами).
Король:
Не торопись, о курва.
Ведь знаю, ты под ним вспотеешь.
Представь сперва Пизделлу, дура,
А дать ему всегда успеешь.
Чтоб отвести от себя внимание, королева вытаскивает на середину дочь и представляет ее донам.
Королева:
Простите! Дочь моя, Пизделла,
Бордели все передрочила —
Имеет золотой диплом…
Ну, о гранд’ебле мы потом…
Оба дона:
Могу попробовать в новинку.
Пизделла:
Я не ебусь на дармовщинку.
Папаша брать велел рубли,
Чтоб на шарман не заебли.
Занавес опускается на некоторое время и вскоре поднимается. Зрители видят на сцене то, о чем загробным голосом вещает кто-то невидимый.
Голос:
Бог упокой дона Пердилло —
Погиб он как воин в бою.
Погибла и донна Пизделла
На дона Дрочилло хую.
Видно победоносное лицо дона Дрочилло. Действие окончено.
Медленно опускается занавес.
***
Пролог

О вы, замужние, о вдовы,
О девки с целкой наотлет!
Позвольте мне вам наперед
Сказать о ебле два-три слова.

Ебитесь с толком, аккуратно,
Чем реже еться, тем приятней,
Но боже вас оборони
От беспорядочной ебни!

От необузданной той страсти
Пойдут и горе, и напасти,
И не насытит вас тогда
Обыкновенная елда.

К прологу (дополнение)

Блажен, кто смолоду ебет
И в старости спокойно серет
Кто регулярно водку пьет
И никому в кредит не верит.

Природа женщин наградила:
Богатство, славу им дала,
Меж ног им щелку прорубила
И ту пиздою назвала.

Она для женщины игрушка,
На то названье ей пизда.
И как мышиная ловушка,
Для всех открытая всегда.

Она собой нас всех прельщает,
Манит к себе толпы людей,
И бедный хуй по ней летает,
Как по сараю воробей.

Часть 1

Дом двухэтажный занимая
В родной Москве жила-была
Вдова — купчиха молодая,
Лицом румяна и бела.

Покойный муж ее мужчиной
Еще не старой был поры.
Но приключилася кончина
Ему от жениной дыры.

На передок все бабы слабы,
Скажу, соврать вам не боясь.
Но уж такой ебливой бабы
Никто не видел отродясь!

Покойный муж моей купчихи
Был парень безответный, тихий
И слушая жены наказ
Ее еб в сутки десять раз.

Порой он ноги чуть волочит,
Хуй не встает, хоть отруби.
Она и знать того не хочет:
Хоть плач, а все-таки еби!

Подобной каторги едва ли
Смог вынесть кто. Вот год прошел
И бедный муж в тот мир ушел,
Где нет ни ебли ни печали.

Вдова, не в силах пылкость нрава
И буйной страсти обуздать,
Пошла налево и направо
И всем и каждому давать.

Ее ебли и пожилые,
И старики, и молодые,
А в общем все кому не лень
Во вдовью лазили пиздень.

Три года ебли бесшабашной,
Как сон для вдовушки прошли.
И вот томленья муки страстной
И грусть на серлце ей легли.

И женихи пред ней скучают,
Но толку нет в них ни хуя.
И вот вдова грустит и плачет,
И льется из очей струя.

И даже в еблишке обычной
Ей угодить никто не мог:
У одного хуй неприличный,
А у другого короток.

У третьего — уж очень тонок,
А у четвертого — муде
Похоже на пивной бочонок
И больно бьется по манде.

То сетует она на яйца —
Не видно, словно у скопца.
То хуй короче чем у зайца…
Капризам, словом, нет конца.

И вот по здравому сужденью
Она к такому заключенью
Не видя толку уж ни в ком,
Пришла, раскинувши умом:

«Мелки в наш век пошли людишки —
Хуев уж нет — одни хуишки,
Но нужно мне иль так, иль сяк
Найти себе большой елдак!

Мне нужен муж с такой елдою,
Чтоб еть когда меня он стал,
Под ним вертелась я юлою,
И зуб на зуб не попадал!»

И, рассуждая так с собою,
Она решила сводню звать —
И та сумеет отыскать
Мужчину с длинною елдою!

Часть 2

В замоскворечье, на Полянке
Стоял домишко в два окна.
Принадлежал тот дом мещанке
Матрене Марковне. Она

Тогда считалася сестрицей
Преклонных лет, а все девицей.
Свершая брачные дела —
Столичной сводницей была.

Иной купчихе — бабе сдобной,
Живущей с мужем-стариком, —
Устроит Марковна удобно
Свиданье с ебарем тайком.

Иль по другой какой причине
Жену свою муж не ебет,
Она тоскует по мужчине,
И ей Матрена хуй найдет.

Иная в праздности тоскуя
Захочет для забавы хуя,
Матрена снова тут как тут,
Глядишь, красотку уж ебут!

Мужчины с ней сходили в сделку.
Иной захочет (гастроном!)
Свой хуй полакомить, и целку
К нему ведет Матрена в дом.

И вот за этой, всему свету
Известной, сводней вечерком
Вдова отправила карету
И ждет Матрену за чайком.

Вошедши, сводня поклонилась,
На образа перекрестилась
И так промолвила, садясь,
К купчихе нашей обратясь:

«Зачем прислала, говори!
Иль до меня нужда какая?
Изволь, хоть душу заложу,
А уж тебе я услужу!

Коль хочешь, женишка устрою,
Иль просто чешется манда?
И в этот раз, как и всегда
Могу помочь такому горю.

Без ебли, милая, зачахнешь,
И жизнь вся станет не мила.
Но для тебя я припасла
Такого ебаря, что ахнешь!»

«Спасибо, Марковна, на слове,
Хоть ебарь твой и наготове,
Но мне навряд ли он придется,
Хотя и хорошо ебется.

Мне нужен крепкий хуй, здоровый,
Не меньше десятивершковый,
Не дам я каждому хую
Посуду пакостить свою!»

Матрена табаку нюхнула,
О чем-то тяжело вздохнула,
И помолчав минуты две,
На это молвила вдове:

«Трудненько, милая, трудненько,
Такую отыскать елду.
Ты с десяти-то сбавь маленько,
Вершков тка на восемь — найду!

Есть у меня тут на примете
Один парнишка, ей же ей,
Не отыскать на белом свете
Такого хуя у людей.

Сама я, грешница, узрела
Намедни хуй у паренька,
Как увидала — обомлела!
Как есть — пожарная кишка!

У жеребца — и то короче,
Ему бы им не баб ебать,
А той елдой восьмивершковой
По закоулкам крыс гонять.

Сам парень — видный и здоровый,
Тебе, красавица, подстать.
И по фамильи благородный,
Лука его, Мудищев, звать.

Но вот беда, теперь Лукашка
Сидит без брюк и без сапог.
Все пропил в кабаке, бедняжка,
Как есть до самых до порток.»

Вдова восторженно внимала
Рассказу сводни о Луке
И сладость ебли предвкушала
В мечтах о длинном елдаке.

Затем уж, сваху провожая,
Она промолвила, вставая:
«Матрена, сваха дорогая,
Будь для меня как мать родная,
Луку Мудищева найди
И поскорее приведи!

Дам денег, сколько ни захочешь,
Уж ты, конечно, похлопочешь.
Одень приличнее Луку
И завтра будь с ним к вечерку».

Четыре радужных бумажки
Дала вдова ей ко всему,
И попросила без оттяжки
Уж поутру сходить к нему.

Часть 3

В ужасно грязной и холодной
Коморке, возле кабака,
Жил вечно пьяный и голодный
Вор, пшик и выжига — Лука.

Впридачу бедности отменной
Лука имел еще беду —
Величины неимоверной
Восьмивершковую елду.

Ни молодая, ни старуха,
Ни блядь, ни девка-потаскуха
Узрев такую благодать,
Ему не соглашалась дать.

Хотите нет, хотите верьте,
Но про Луку пронесся слух,
Что он елдой своей до смерти
Заеб каких-то барынь двух!

И с той поры, любви не зная,
Он одинок на свете жил,
И хуй свой длинный проклиная,
Тоску-печаль в вине топил.

Позвольте сделать отступленье
Назад мне, с этой же строки,
Чтоб дать вам вкратце представленье
О роде-племени Луки.

Весь род Мудищевых был древний,
И предки бедного Луки
Имели вотчины, деревни
И пребольшие елдаки.

Один Мудищев был Порфирий,
При Иоанне службу нес,
И поднимая хуем гири,
Порой смешил царя до слез.

Второй Мудищев звался Саввой
Он при Петре известен стал
За то, что в битве под Полтавой
Елдою пушки прочищал.

Царю же неугодных слуг
Он убивал елдой как мух.

При матушке Екатерине
Благодаря своей хуине
Отличен был Мудищев Лев
Как граф и генерал-аншефр.

Свои именья, капиталы
Спустил уже Лукашкин дед.
И наш Лукашка, бедный малый,
Остался нищим с малых лет.

Судьбою не был он балуем,
И про него сказал бы я —
Судьба его снабдила хуем,
Не дав впридачу ни хуя!

Часть 4

Настал уж вечер дня другого.
Купчиха гостя дорогого
В гостинной с нетерпеньем ждет,
А время медленно идет.

Пред вечерком она помылась
В пахучей розовой воде,
И чтобы худа не случилось,
Помадой смазала в пизде.

Хотя ей хуй большой не страшен,
Но тем не менее ввиду
Такого хуя, как Лукашин,
Она боялась за пизду.

Но, чу! Звонок! Она вздрогнула…
И гость явился ко вдове…
Она в глаза ему взглянула,
И дрожь почудилась в манде.

Пред ней стоял, склонившись фасом,
Дородный, видный господин.
Он прохрипел пропитым басом:
«Лука Мудищев, дворянин.»

Вид он имел молодцеватый
Причесан, тщательно побрит,
И не сказал бы я, ребята,
Что пьян, а все-таки — разит…

«Весьма приятно, очень рада,
Про вас молва уже прошла.»
Вдова смутилась до упаду,
Сказав последние слова.

Так продолжая в том же смысле,
Усевшись рядышком болтать,
Вдова одной терзалась мыслью —
Скорей бы еблю начинать.

И находясь вблизи с Лукою,
Не в силах снесть томленья мук,
Полезла вдовушка рукою
В карман его широких брюк.

И под ее прикосновеньем
Хуй у Луки воспрянул вмиг,
Как храбрый воин пред сраженьем —
Могуч, и грозен и велик.

Нащупавши елдак, купчиха
Мгновенно вспыхнула огнем
И прошептала нежно, тихо
К нему склонясь:»Лука, пойдем!»

И вот уж, не стыдясь Луки,
Снимает башмаки и платье
И, грудей обнажив соски,
Зовет Луку в свои объятья.

Лука тут сразу разъярился
И на купчиху устремился,
Тряся огромную елдой
Как смертоносной булавой.

И бросив на кровать с размаху,
Заворотивши ей рубаху,
Всем телом на нее налег,
И хуй задвинул между ног.

Но тут игра плохою вышла,
Как будто ей всадили дышло,
Купчиха вздумала кричать
И всех святых на помощь звать.

Она кричит- Лука не слышит.
Она еще сильней орет.
Лука, как мех кузнечный дышит,
И все ебет, ебет, ебет!

Услышав эти крики, сваха
Спустила петлю у чулка
И шепчет, все дрожа от страха:
«Ну, знать, заеб ее Лука!»

Матрена в будуар вбегает,
Купчиха выбилась из сил —
Лука ей в жопу хуй всадил,
Но еть бедняжку продолжает!

Матрена, в страхе за вдовицу
Спешит на выручку в беде
И ну колоть вязальной спицей
Луку то в жопу, то в муде.

Лука воспрянул львом свирепым,
Матрену на пол повалил
И длинным хуем, словно цепом
Ее по голове хватил.

Но тут купчиха изловчилась,
(она еще жива была)
В муде Лукашины вцепилась
И их совсем оторвала.

Но все же он унял старуху,
Своей елдой убил как муху,
В одно мгновенье, наповал.
И сам безжизненный упал!

Эпилог

Наутро там нашли три трупа —
Матрена, распростершись ниц,
Вдова, разъебана до пупа,
Лука Мудищев без яиц
И девять пар вязальных спиц.

Был труп Матрены онемевший,
С вязальной спицей под рукой,
Хотя с пиздою уцелевшей,
Но все с проломанной башкой!
***
Случилось мельнику с девочкой повстречаться,
Которая всегда любила посмеяться.
Он о постройке с ней тут начал рассуждать,
Местечко где б ему для мельницы сыскать.
С усмешкою ему та девка отвечала:
— Давно уж место я удобное сыскала:
Там спереди течет по времени ручей,
— А сзади хоть и нет больших речных ключей,
Да из ущелины пресильный ветер дует.
Тут мельник с радости ту девочку целует:
— Где ж место, укажи, чтобы и я знать мог.
— Изволь, — сказала та, — вот у меня меж ног.
***
Напрасно, муж, грустишь, что я с попом ебусь:
Безгрешна от того я, друг мой, становлюсь,
И ежели когда попу я подъебаю,
Тогда я и детей и мужа вспоминаю.
Всегда с ним благодать мой осеняет лоб,
Или не знаешь ты: чиста пизда, поп еб.
***
У Мухи с Муравьём случился спор и злоба,
Которая из них честнее есть особа.
Во-первых начала так Муха говорить:
«Ты можешь ли себя со мною в чём сравнить?
Я наперёд от жертв богов сама вкушаю,
На всё зрю, как в местах священных обитаю,
На царскую главу сажусь, когда хочу,
Жён знатнейших уста, лобзая, щекочу,
Довольна лучшим всем без всей заботы лежа.
Случалось ли тебе подобно что, невежа?» —
«Бесспорно обще жить с богами славно есть,
Но сделает сие тому велику честь,
Кто званой благости бывает их прикосен,
А не такому, кто приходит им несносен.
Что ж вспоминаешь ты царей, лобзанье жён,
Тем хвастаешь, с чем стыд быть должен сопряжён
И что на языке держать учтивость судит;
Доступна к алтарям, но прочь лететь всяк нудит;
Хотя заботы нет, однак ты не бедна,
Да в нужном случае нища и голодна.
А я как на зиму по зёрнышку таскаю,
Кормящуюсь тебя вкруг стен дерьмом видаю.
Лишь летом ты жужжишь, а как пришла зима,
То, с стужи околев, бываешь вдруг нема.
Я ж, в тёплой хижине покоясь, вижу панство.
Итак, зажми свой рот, пустое брося чванство».

Тщеславных похвальба и обычайна спесь,
А слава истинна всех честных зрится здесь.
***
Увидевши жена, что муж другу ебет,
Вскричала на него: — Что делаешь ты, скот?
Как душу, обещал любить меня ты, плут!
— То правда, — муж сказал, — да душу не ебут.
***
Хоть еть или не еть —
Все должно умереть,
Неизбежимо смертно жало;
Так лучше умереть, смягчивши штанно скало.
***
Горшкова дочь дает в наем свою пизду,
Кто хочет, тот еби, плати лишь только мзду,
А у нее пизда весьма уж не робячья,
Потребен хуй большой, а плешь чтоб жеребячья.
Какую ж за труды ей пошлину давать?
Она охотнику сама о том даст знать.
***
I

О! общая людей страда,
П*зда, весёлостей всех мать,
Начало жизни и прохлада,
Тебя хочу я прославлять.
Тебе воздвигну храмы многи
И позлащённые чертоги
Созижду в честь твоих доброт,
Усыплю путь везде цветами,
Твою пещеру с волосами
Почту богиней всех красот.

II

Парнасски Музы с Аполлоном,
Подайте мыслям столько сил,
Каким, скажите, петь мне тоном
Прекрасно место женских тел?
Уже мой дух в восторг приходит,
Дела ея на мысль приводит
С приятностью и красотой.
— Скажи, — вещает в изумленьи, —
В каком она была почтеньи,
Когда ещё тёк век златой?

III

Ея пещера хоть вмещает
Одну зардевшу тела часть,
Но всех сердцами обладает
И всех умы берёт во власть.
Куда лишь взор и обратится,
Треглавый Цербер усмирится,
Оставит храбрость Ахиллес,
Плутон во аде с бородою,
Нептун в пучине с острогою
Не учинят таких чудес.

IV

Юпитер громы оставляет,
Снисходит с неба для нея,
Величество пренебрегает
Приемет низкость на себя;
Натуры чин преобращает,
В Одну две ночи он вмещает,
В Алкменину влюбившись щель.
Из бога став Амфитрионом,
Пред ней приходит в виде новом,
Попасть желая в нижну цель.

V

Плутон, пленённый Прозерпиной,
Идёт из ада для нея,
Жестокость, лютость со всей силой
Побеждены пиздой ея.
Пленивши Дафна Аполлона,
Низводит вдруг с блестяща трона,
Сверкнув дырой один лишь раз.
Вся сила тут не помогает,
В врачестве пользы уж не знает,
Возводит к ней плачевный глас.

VI

Представь героев прежних веков,
От коих мир весь трепетал,
Представь тех сильных человеков,
Для коих свет обширный мал, —
Одной ей были все подвластны,
Счастливы ею и бесчастны,
Все властию ея одной
На верх Олимпа подымались
И в преисподню низвергались
Ея всесильною рукой.

VII

Где храбрость, силу и геройство
Девал пресильный Геркулес,
Где то осталось благородство,
Которым он достиг небес?
Пока он не видал Амфалы,
Страны от взору трепетали,
Увидя, Тартар весь стенал.
Пизда ея его смутила,
Она оковы наложила,
Невольником Амфалы стал.

VIII

Представь на мысль плачевну Трою,
Красу пергамския страны,
Что опровержена войною
Для Менелаевой жены.
Когда бы не было Елены,
Стояли бы троянски стены
Чрез многи тысячи веков,
Пизда ея одна прельстила,
Всю Грецию на брань взмутила
Против дарданских берегов.

IX

Престань, мой дух, прошедше время
На мысль смущённу приводить.
Представь, как земнородных племя
Приятностьми пизда сладит.
Она печали все прогонит,
Всю скорбь в забвение приводит,
Одно веселье наших дней!
Когда б её мы не имели,
В несносной скуке бы сидели,
Сей свет постыл бы был без ней.

Х

О, сладость, мыслям непонятна,
Хвалы достойная п*зда,
Приятность чувствам необъятна,
Пребудь со мною навсегда!
Тебя одну я чтити буду
И прославлять хвалами всюду,
Пока мой х*й пребудет бодр,
Всю жизнь мою тебе вручаю,
Пока дыханье не скончаю,
Пока не сниду в смертный одр.
***
Могущая елда, сияюща лучами,
Имеюща приязнь с почтенными мудами,
Писание твое принять имела честь
С восторгом радостным и оное прочесть.
Прочетши ж оное, творю благодаренье
За то, что многое ты изъявил хваленье,
Которого однак совсем не стою я.
Чем ласковость твоя почтила так меня?
Приязни, хуй, со мной ты ищешь заведенья,
Колико на мое попал ты вожделенье,
Сама давно того желает уж пизда,
Чтоб мне была твоя знакома бы елда
И с нею чтобы я имела обхожденье,
Вседневное к себе с мудами посещенье.
Не буду я писать здесь радости моей,
Какую получу я, встретивши друзей.
Ты пишешь, хуй, ко мне, что будешь целоваться,
Мудами будешь ты бесчетно обниматься,
Но слабости пизды ты должен, хуй, простить,
Что так красно она не может изъяснить,
Витийствами твоя как плешь преиспещренна,
Довольно скажет так пизда тебе смиренна:
Не буду, свет, тебя я просто лобызать,
Но буду я тебя в засос, хуй, целовать,
А будущим с тобой друзьям твоим мудам
На волю обнимать я им себя отдам.
Светлейшая елда, такое-то почтенье
Имеет за твое пизда благодаренье.
***
Прости мою вину, почтенная пизда,
Что днесь осмелилась писать к тебе елда.
Хуй чести знать тебя еще хоть не имеет,
Однако почитать достоинство умеет;
Он слышит о тебе похвальну всюду речь
И для того к себе он в дружбу мнит привлечь,
В таких же чтоб об нем ты мненьях пребывала,
Какие ты ему собой, пизда, влиала.
Желание его ни в чем не состоит,
Лишь только б изъяснить, как он всегда стоит,
Тобою ободрен, как крепость получает,
Как новые тобой утехи ожидает.
Как в мысль, когда пизда лишь только ни придешь,
Из мысли ты его никак уж не уйдешь.
Колико с горести ручьев ни проливает,
Что долго он твою приязнь не получает,
Не знаю я причин тех праведных сказать,
Чем можешь ты меня так много побуждать,
Куда ни обращусь—все власть твою являет,
И все меня к тебе насильно привлекает.
Пространнейший мой ум как на плешь ни взвожу,
Везде тебя, пизду, в природе нахожу.
Муде, мои друзья, последнее созданье,
Имеют внутрь к тебе сердечное желанье,
Послышат где тебя—отдыху не дают
И склонности свои тот час в меня лиют,
Твердят оне, чтоб я с тобою повидался,
Припав чтобы к тебе, с тобой поцеловался
И слезным с радости потоком омочил,
К своим чтобы тебя приязням приучил,
Они же искренно тебя хотят обнять,
Уста твои к себе приятно прижимать.
Итак, скончав, прошу, прими сие писанье,
Почтенная пизда, которого желанье,
Лишь в дружбе чтоб тебе быть с хуем, изъяснить,
А хуй тебя давно, пизда, достойно чтит.
***
В престольный град, в синод священный
От паствы из села смиренно
Старухи жалобу прислали
И в ней о том они писали:

Наш поп Паисий, мы не рады,
Все время святость нарушает:
Когда к нему приходят бабы,
Он их елдою утешает.

К примеру, девка или блядь,
Или солдатка, иль вдовица
Придет к нему исповедать,
То с ней такое приключится.

Он крест святой кладет пониже
И заставляет целовать.
А сам подходит сзади ближе
И начинает их ебать.

Тем самым святость нарушет,
Он нас от веры отлучает.
И нам де нет святой услады —
Уж мы ходить туда не рады.

Заволновался весь синод,
Сам патриарх, воздевши длани,
Вскричал:»Судить, созвать народ.
Средь нас не место этой дряни».

Суд скорый тутже сосоялся,
Народ честной туда собрался…
И не одной вдове, девице
С утра давали тут водицы.

Решили дружно, всем синодом
И огласили пред народрм
Отцу за неуемный блуд
Усечь ебливый, длинный уд.

Но милосердие любя,
Оставить в целости мудя.
Для испускания мочи
Оставить хуя полсвечи.

Казнь ту завтра совершить
И молитву сотворить.
А чтоб Паисий не сбежал,
За ним сам клитор наблюдал.

Старух ругают:»Вот паскуды.
У вас засохли все посуды.
Давно пора вам умирать,
А вы беднягу убивать.»

Всю ночь не спали на селе
Паисий, клитор — на челе
Морщинок ряд его алел —
Он друга своего жалел.

Однако плаху изготовил,
Секиру остро наточил
И честно семь вершков отмеря
Позвал для казни ката-зверя.

И вот Паисий перед плахой
С поднятой до лица рубахой.
А уд, не ведая беды
Восстал, увидев баб ряды.

Сверкнув, секира опустилась…
С елдой же вот что приключилось:
Она от страха вся осела —
Секира мимо пролетела.

Но поп Паисий испугался
И от удара топора
Он с места лобного сорвался
Бежать пустился со двора.

Три дня его искали всюду.
Через три дня нашли в лесу,
Где он на пне сидел и муду
Святые псалмы пел в бреду.

Год целый поп в смущенье был,
Каких молебнов не служил,
Но в исповеди час не мог
Засунуть корешок меж ног.

Его все грешницы жалели
И помогали, как умели,
Запрвить снова так и сяк
Его ослабнувший елдак.

Жизнь сократила эта плаха
Отцу Паисию. Зачах
Хотя и прежнего размаха
Достиг он в этаких делах.

Теперь, как прежде он блудил,
И не одну уж насадил…
Но все ж и для него, чтецы
Пришла пора отдать концы.

На печку слег к концу от мира.
В углу повесил образок,
И так прием вел пастве милой,
Пока черт в ад не уволок.

Он умер смертию смешною:
Упершись хуем в потолок,
И костенеющей рукою
Держа пизду за хохолок.

Табак проклятый не курите,
Не пейте, братие, вина.
А только девушек ебите —
Святыми будете, как я.
***
Я пишу тебе, сестрица,
Только быль- не небылицу.
Расскажу тебе точь в точь,
Шаг за шагом брачну ночь.

Ты представь себе, сестрица,
Вся дрожа, как голубица,
Я стояла перед ним,
Перед коршуном лихим.

Словно птичка трепетало
Сердце робкое во мне,
То рвалось, то замирало…
Ах, как страшно было мне.

Ночь давно уже настала,
В спальне тьма и тишина,
И лампада лишь мерцала
Перед образом одна.

Виктор вдруг переменился,
Стал как-будто сам не свой,
Запер двери, возвратился,
Сбросил фрак с себя долой.

Побледнел, дрожит всем телом,
С меня кофточку сорвал…
Защищалась я несмело —
Он не слушал, раздевал.

И бесстыдно все снимая,
Он мне щупал шею, грудь,
Целовал меня, сжимая,
Не давал мне вздохнуть.

Наконец, поднял руками,
На кроватку уложил.
«Полежу немного с Вами»,
весь дрожа он говорил.

После этого любовно
Принялся со мной играть.
А потом совсем нескромно
Стал рубашку поднимать.

И при этом полегоньку
На меня он сбоку лег.
И старался по-маленьку
Что-то вставить между ног.

Я боролась, защищалась,
Отбивалася рукой —
Под рукою оказался
Кто-то твердый и живой.

И совсем не поняла я,
Почему бы это стало:
У супруга между ног
Словно вырос корешок.

Виктор все меня сжимая
Мне покоя не давал, —
Мои ноги раздвигая,
Корешок туда совал.

Я из силы выбивалась,
Чтоб его с себя столкнуть.
Но напрасно я старалась —
Он не дал мне и вздохнуть.

Вся вспотела, истомилась
И его не в силах сбить,
Со слезами я взмолилась,
Стала Виктора просить.

Чтоб он так не обращался,
Чтобы вспомнил он о том,
Как беречь меня он клялся
Еще бывши женихом.

Но моленьям не внимая,
Виктор мучить продолжал:
Что-то с хрустом разрывая
Корешок в меня толкал.

Я от боли содрогнулась…
Виктор крепче меня сжал,
Что-то будто вновь рванулось
Внутрь меня. Вскричала я.

Корешок же в тот же миг
Будто в сердце мне проник.
У меня дыханье сжало,
Я чуть-чуть не завизжала.

Дальше было что — не знаю,
Не могу тебе сказать.
Мне казалось: начинаю
Я как будто умирать.

После этой бурной сцены
Я очнулась, как от сна.
От какой-то перемены
Сердце билось, как волна.

На сорочке кровь алела,
А та дырка между ног
Стала шире и болела,
Где забит был корешок.

Любопытство — не порок.
Я, припомнивши все дело,
Допытаться захотела:
Куда делся корешок?

Виктор спал. К нему украдкой
Под сорочку я рукой.
Отвернула… Глядь, а гадкий
Корешок висит дугой.

На него я посмотрела,
Он сложился грустно так.
Под моей рукой несмелой
Подвернулся как червяк.

Ко мне смелость возвратилась —
Был не страшен этот зверь.
Наказать его хотелось
Хорошенько мне теперь.

Ухватив его рукою,
Начала его трепать.
То сгибать его дугою,
То вытягивать, щипать.

Под рукой он вдруг надулся,
Поднялся и покраснел.
Быстро прямо разогнулся,
И как палка затвердел.

Не успела я моргнуть, —
На мне Виктор очутился:
Надавил мне больно грудь,
Поцелуем в губы впился.

Стан обвил рукою страстно,
Ляжки в стороны раздвинул,
И под сердце свой ужасный
Корешок опять задвинул.

Вынул, снова засадил,
Вверх и стороны водил,
То наружу вынимал,
То поглубже вновь совал.

И прижав к себе руками,
Все что было, сколько сил,
Как винтом между ногами
Корешком своим водил.

Я как птичка трепетала,
Но не в силах уж кричать,
Я покорная давала
Себя мучить и терзать.

Ах, сестрица, как я рада,
Что покорною была:
За покорность мне в награду
Радость вскорости пришла.

Я от этого страданья
Стала что-то ощущать.
Начала терять сознанье,
Стала точно засыпать.

А потом пришло мгновенье…
Ах, сестрица, милый друг,
Я такое наслажденье
В том почувствовала вдруг.

Что сказать про то нет силы
И пером не описать.
Я до смерти полюбила
Так томиться и страдать.

За ночь раза три бывает,
И четыре, даже пять
Милый Виктор заставляет
Меня сладко трепетать.

Спать ложимся, первым делом
Муж начнет со мной играть,
Любоваться моим телом,
Целовать и щекотать.

То возьмет меня за ножку,
То мне грудку пососет…
В это время понемножку
Корешок его растет.

А как вырос, я уж знаю,
Как тут надо поступать:
Ноги шире раздвигаю,
Чтоб поглубже загонять.

Через час-другой, проснувшись,
Посмотрю, мой Виктор спит.
Корешок его согнувшись
Обессилевший лежит.

Я его поглажу нежно,
Стану дергать и щипать.
Он от этого мятежно
Поднимается опять.

Милый Виктор мой проснется,
Поцелует между ног.
Глубоко во мне забьется
Его чудный корешок.

На заре, когда так спится,
Виктор спать мне не дает.
Мне приходится томиться,
Пока солнышко взойдет.

Ах, как это симпатично.
В это время корешок
Поднимается отлично
И становится как рог.

Я спросонок задыхаюсь,
И тогда начну роптать.
А потом, как разыграюсь,
Стану мужу помогать.

И руками, и ногами
Вокруг него я обовьюсь,
С грудью грудь, уста с устами,
То прижмусь, то отожмусь.

И сгорая от томленья,
С милым Виктором моим
Раза три от наслажденья
Замираю я под ним.

Иногда и днем случится —
Виктор двери на крючок,
На диван со мной ложится
И вставляет корешок.

А вчера, представь, сестрица,
Говорит мне мой супруг:
Прочитал я в газете
О восстании славян.

И какие только муки
Им пришлось переживать,
Когда их башибузуки
На кол начали сажать.

— Это верно очень больно? —
Мне на ум пришло спросить.
Рассмеялся муж невольно
И… задумал пошутить.

— Надувает нас газета, —
Отвечает мне супруг, —
Что совсем не больно это
Докажу тебе мой друг.

Я не турок, и, покаюсь,
Дружбу с ними не веду,
А на кол, уж я ручаюсь,
И тебя я посажу.

Обхватил меня руками
И на стул пересадил.
Вздернул платье и рукою
Под сиденье подхватил.

Приподнял меня, поправил
Себе что-то, а потом
Поднял платье и заставил
На колени сесть верхом.

Я присела, и случилось,
Что все вышло по его:
На колу я очутилась
У супруга своего.

Это вышло так занятно,
Что нет сил пересказать.
Ах, как было мне приятно
На нем прыгать и скакать.

Сам же Виктор, усмехаясь
Своей шутке, весь дрожал.
И с коленей, наслаждаясь,
Меня долго не снимал.

— Подожди, мой друг Анетта,
Спать пора нам не пришла.

Не уйдет от нас подушка,
И успеем мы поспать.
А теперь не худо, душка,
Нам в лошадки поиграть.

— Как, в лошадки? Вот прекрасно!
Мы не дети, — я в ответ.
Тут он обнял меня страстно
И промолвил: — Верно, нет.

Мы не дети, моя милка,
Но представь же, наконец,
Будешь ты моя кобылка,
А я буду жеребец.

Покатилась я со смеху.
Он мне шепчет: «Согласись.
А руками для успеху
На кроватку обопрись».

Я нагнулась. Он руками
Меня крепко обхватил.
И мне тут же меж ногами
Корешок свой засадил.

Вновь в блаженстве я купалась,
С ним в позиции такой.
Все плотнее прижималась,
Позабывши про покой.

Я большое испытала
Удовольствие опять.
Всю подушку искусала
И упала на кровать.

Здесь письмо свое кончаю.
Тебе счастья я желаю.
Выйти замуж и тогда
Быть довольною всегда.
***
— Приятель, берегись пожалуй ты от рог:
Жену твою ебут и вдоль и поперек.
А тот на то: — Пускай другие стерегут,
А мне в том нужды нет: вить не меня ебут.
***
Мне кажется, что я хуй, руки, уши, рот,
Муде, глаза, язык и бегание ног
Природою себе достал на случай тот,
Чтоб помощию их пизду ети возмог.
***
Жил-был сельский поп Вавила.
Уж давненько это было.
Не скажу вам как и где
И в каком-иаком селе.

Поп был крепкий и дородный,
Вид имел он благородный,
Выпить — тоже не дурак.
Лишь имел плохой елдак.

Очень маленький, мизерный.
Так, хуишко очень скверный —
И залупа не стоит,
Как сморчок во мху торчит.

Попадья его Ненила
Как его не шевелила,
Чтобы он ее поеб —
Ни хуя не может поп.

Долго с ним она возжалась:
И к знахаркам обращалась,
Чтоб поднялся хуй попа.
Не выходит ни кляпа.

А сама-то мать Ненила
Хороша и похотлива.
Ну и стала всем давать —
Словом сделалася блядь.

Стала вовсе ненаебна
Ненасытная утроба.
Кто уж, кто ее не еб:
Сельский знахарь и холоп,

Целовальник с пьяной рожей,
И приезжий и прохожий,
И учитель и батрак —
Все совали свой елдак.

Благочинному давала —
И того ей стало мало:
Захотела попадья
Архирейского хуя.

Долго думала Ненила,
Наконец-таки решила
В архирейский двор сходить
И владыке доложить,

Что с таким де неуклюжим
Жить не хочет она мужем,
Что ей лучше в монастырь,
А не то, так и в Сибирь.

Собралась как к богомолью:
Захватила хлеба с солью.
И отправилась пешком
В архирейский летний дом.

Долго ль, скоро она шла,
Наконец и добрела.
Встретил там ее келейник,
Молодой еще кутейник.

Три с полтиной взял он с ней,
Обещав, что архирей
Примет сам ее прилично
И прошенье примет лично.

После в зал ее отправил
И в компании оставил
Эконома-старика,
Двух пресвитеров, дьяка.

Встали все со страхом рядом.
Сам отправился с докладом.
И вот из царственных дверей
Показался архирей.

Взор суров, движенья строги.
Попадья тут прямо в ноги:
— Помоги, владыко, мне.
Но прошу наедине.

Лишь поведать свое горе, —
Говорит с тоской во взоре.
И повел ее аскет
В свой отдельный кабинет.

Там велел сказать в чем дело.
Попадья довольно смело
Говорит, что уж лет пять
Поп не мог ее ебать.

Хуй его уж не годится,
А она должна томиться
Жаждой страсти столько лет.
Был суровый ей ответ:

— Что же муж твой что ли болен?
Иль тобою недоволен?
Может быть твоя пизда
Не годится никуда?

— Нет, помилуйте, владыка, —
Отвечает тут затыка, —
Настоящий королек,
Не угодно ли разок?

Тут скорехонько Ненила
Архирею хуй вздрочила,
Юбку кверху подняла
И сама под ним легла.

Толстой жопой подъезжала,
Как артистка поддавала…
Разошелся архирей
Раз четырнадцать над ней.

— Хороша пизда, не спорю.
И помочь твоему горю
Я готов и очень рад, —
Говорит святой прелат.

— Все доподлинно узнаю,
Покажу я негодяю.
Коли этаких не еть —
Значит вкуса не иметь.

Быть глупее идиота.
Как придет тебе охота —
Полечу тебя опять…
Чур, как нынче поддавать.

И довольна тем Ненила,
Что от святости вкусила,
Архирея заебла —
Веселей домой пошла.

А его преосвященство
Созывал все духовенство
Для решенья многих дел.
Между прочим повелел:

Чтоб дознанье учинили
Об одном попе Вавиле.
Верно ль то, что будто он
Еть способности лишен?

И об этом донесенье
Дать ему без промедленья.
Так недели две прошло.
Спать ложилося село,

Огоньки зажгли по хатам…
Благочинный с депутатом
К дому попа подъезжали
И Вавилу вызывали.

— Здравствуй, сельский поп Вавила,
Мы де вот зачем пришли:
На тебя пришел донос,
Неизвестно кто принес.

Будто хуем не владеешь,
Будто еть ты не умеешь,
И от этого твоя
Горе терпит попадья.

Что на это нам ты скажешь?
Завтра утром нам покажешь
Из-за ширмы свой елдак,
Чтоб решать могли мы так:

Можешь ли ебать ты баб?
Или хуй совсем ослаб?
А теперь нам только нужен
Перед сном хороший ужин.

Подан карп, уха стерляжья…
Спинка в соусе лебяжья…
Поболтали, напились,
Да и спать все улеглись.

На другой день утром рано
Солнце вышло из тумана.
Благочиный, депутат
Хуй попа смотреть спешат.

Поп Вавила тут слукавил
И за ширмою поставил
Агафона-батрака,
Ростом в сажень мужика.

И тогда перед попами
Хуй с огромными мудями
Словно гири выпер вон
Из-за ширмы Агафон.

— Что-то мать с тобой случилось?
Ты на это пожурилась? —
Благочинный вопросил
И Ненилу пригласил.

Посмотреть на это чудо, —
Тут и весу-то с полпуда,
И не только попадья,
Но сказать дерзаю я,

Что любая бы кобыла
Елду эту полюбила.
И не всякая пизда
Это выдержит всегда.

— Ах, мошенник, ах, подлец.
Обманул он вас, отец.
Это хуй ведь Агафона,
И примета слева, вона…

Бородавка, мне ль не знать?
Что ты врешь, ебена мать?
Так воскликнула Ненила,
И всему конец тут было.
***
I

Парнасских девок презираю,
Не к ним мой дух теперь летит,
Я Феба здесь не призываю,
Его хуй вял и не сердит.
Приап, все мысли отвлекаешь,
Ты борзым хуем проливаешь
Заёбин реки в жирну хлябь.
Взволнуй мне кровь витийским жаром,
Который ты в восторге яром
Из пылких муд своих заграбь.

II

Дрочи всяк хуй и распаляйся,
Стекайтесь бляди, блядуны,
С стремленьем страстным всяк пускайся
Утех сладчайших в глубины.
О! как все чувствы восхитились,
Какие прелести открылись;
Хуёв полки напряжены,
Елды премногие засканы
И губы нежных пизд румяны,
Любовной влагой взмочены.

III

Ах, как не хочется осавить
Драгих сокровищ сих очам,
Я в весь мой век потщусь их славить,
Не дам умолкнуть я устам.
Златые храмы да построят
И их туда внесши дозволят
Приапу и ебакам в честь,
Заёбин в жертву там расставят,
Хуёв в священники представят –
Сей чин кому, кроме их, снесть?

IV

Животные, что обитают
В землях, в морях, в лесах, везде,
Сию нам правду подтверждают –
Без ебли не живут нигде.
Пары вверху с парами трутся,
Летают птицы и ебутся;
Как скоро лишь зачался свет,
Пизды хуев все разоряют,
Пизды путь к счастью отворяют,
Без пизд хуям отрады нет.

V

Герои, вам я насмехаюсь,
Скупых я не могу терпеть,
Ничем в сём мире не прельщаюсь,
Хочу лишь в воле жить и есть.
Ахиллес грады разоряет
И землю кровью обагряет,
Пизду зрит у скамандрских струй,
Но что ж, не мимо ли проходит,
Никак он дрочит и наводит
В нея победносный хуй.
***
Пров Кузмич был малый видный,
В зрелом возрасте, солидный,
Остроумен и речист,
Только на хуй был не чист.

Еб с отъявленным искусством,
С расстановкой, с толком, с чувством,
И как дамский кавалер
На особенный манер.

Он сперва пизду погладит,
А потом уж хуй приладит,
Нежно ткнет он, извинясь,
И ебет не торопясь.

Он не брезговал интригой
Ни с кухаркой, ни с портнихой,
Но немало светских дам
Привлекал к своим мудям.

Раз решили дамы хором
Так за чайным разговором:
— Пров Кузмич -герой-мужчина,
С ним не ебля, а малина.

Раз в осенний длинный вечер,
Натянувши плед на плечи,
Взяв лимону, коньяку
Ближе сел он к огоньку.

Вечер проходил шикарно…
Ароматный дым сигарный
Отвлекал его мечты
От житейской суеты.

Вдруг с опухшей пьяной рожей
Появился из прихожей
Его заспанный лакей —
Старикашка Патрикей.

— Что тебе, хрен старый, надо? —
Пров спросил его с досадой.
На полученный вопрос
Пробурчал он:-Вам письмо-с.

«Милый Пров,- письмо гласило, —
Всю неделю я грустила.
Под конец вся извелась
Оттого, что не еблась.

Если ты, блядун, обманешь,
К своей Дуне не заглянешь,
То, поверь мне, не совру,
Дам я кучеру Петру.

Приезжай ко мне, мой милый,
Наслаждаться своей силой —
Ебли страстно жажду я,
В плешь целую, вся твоя.

Пров Кузмич тут прифрантился,
Красоту навел, побрился
Закрутивши ус в кольцо,
Важно вышел на крыльцо.

— Эй, ебена мать, возница, —
Гаркнул он, и колесница,
Подняв пыль над мостовой,
Понесла его стрелой.

Он у ней, она в постели,
И на нежном ее теле
Между двух изящных ног
Оттеняется пушок.

Пров Кузмич развеселился
Ближе к боку привалился,
Начал к деве приставать,
За пизду ее хватать,

Тут, о ужас, хуй обмяк,
Скисла, сморщилась залупа,
Яйца — нечего пощупать.
В общем -дрянь, а не елдак.

Пров Кузмич мой загрустил,
С горя аж слезу пустил,
В хуй, совсем уже не веря,
Он поплелся молча к двери.

— Что ты, мой миленок, Пров?
Али хуем не здоров?
— Эх, Дуняш, пришла беда:
Отъеблась моя елда.

Ты, худой или дородный,
Помни: с дамой благородной
Не ложись ее ебать,
Раз не может хуй стоять.
***
Крестьянка ехала верхом на кобылице,
А парень встречу сей попался молодице.
Сказал: — Знать, ты сей день не ебена была,
Что едешь так невесела.
А та в ответ: — Коль ты сказал не небылицу
И истинно коль то причина грусти всей,
Так выеби мою, пожалуй, кобылицу,
Чтоб шла она повеселей.
***
Сафрон как черт лицом, и к дьявольским усам
Имеет еще нос, подобный колбасам,
Которы три года в дыму будто коптились;
А дети у него прекрасные родились,
Что видя, госпожа, имевша мимо путь,
Сказала, чтоб над ним немного подсмехнуть:
— Куда как дурен нос, хозяин, ты имеешь,
А деток не в себя работать ты умеешь.
Надулся тут Сафрон, боярыне сказал:
— Не носом я детей, а хуем добывал.
***
Жаркий день мерцает слабо,
Я гляжу в окно.
За окошком серет баба,
Серет, блядь, давно.

Из ее огромной сраки
Катыхи плывут…
Полупьяные ребята
Девку еть ведут.

Девка пышется задором,
«Матушка»,- орет,
Прислонившийся к забору
Мужичок блюет…

За рекой расплата в драке,
Телка в лужу ссыт.
Две сукотные собаки —
Вот вам сельский быт.
***
Расспорился мужик с подобным мужиком
И называл его в задоре дураком:
— Ты еблю чтишь, дурак, тяжелою работой,
А я ее всегда веселой чту охотой.
Когда б по твоему, дурак, блядин сын, чли,
То б наши господа боярынь не ебли,
Они бы чванились и весь свой век гуляли,
А нас бы еть своих тогда жен заставляли.
***
За еблю некогда журила дочку мать:
— Эй, дочка, перестань, пожалуй, еть давать.
А дочка ей на то: — Тебе нет дела тут,
Что нужды в том тебе? вить не тебя ебут.
***
Нерукотворный труд, создание Природы,
Гряут тобой во все концы земли народы,
Стоишь, как свет, и пасть не придет череда,
Ты цель всех наших дум и путь в живот, пизда.
***
— Позволь, сударыня, мне сделать то же точно,
В чем упражнялись те, кто делали тебя,
Авось и мне удастся ненарочно
Сделать такую ж, хоть не для себя.
***
Не славного я здесь хочу воспеть Приапа,
Хуям что всем глава, как езуитам папа,
Но в духе я теперь сраженье возвещать,
В котором все хуи должны участье брать,
И в славу их начать гласить пизду такую,
Котора первенства не уступает хую.
Везде она его, ругаясь, презирает,
Всё слабостью его предерзко укоряет
И смело всем хуям с насмешкой говорит:
— Из вас меня никто не может усладить.
Во всех почти местах вселенной я бывала
И разных множество хуёв опробовала,
Но не нашла нигде такого хуя я,
Чтоб удовольствовать досыта мог меня,
За что вы от меня все будете в презреньи
И ввек я против вас останусь в огорченьи,
Которое во мне до тех продлится пор,
Пока не утолит из вас кто мой задор,
Пока не сыщется толь славная хуина,
Который бы был толст, как добрая дубина,
Длиною же бы он до сердца доставал,
Бесслабно бы как рог и день и ночь стоял
И, словом, был бы он в три четверти аршина,
В упругости же так, как самая пружина.
Хуи, услышавши столь дерзкие слова,
Пропала, — мнят, — с пиздой ввек наша голова,
С тех самых пор, как мы на свете обитаем
И разные места вселенной обтекаем,
Таскаемся везде, уже есть с двадцать лет,
И думаем, что нас почти весь знает свет,
Ругательств же таких нигде мы не слыхали,
Хоть всяких сортов пизд довольно мы ебали.
Что им теперь начать, сбирают свой совет.
Знать, братцы, — говорят, — пришло покинуть свет,
Расстаться навсегда с злодейскими пиздами,
С приятнейшими нам ебливыми странами.
Мы вышли, кажется, длиной и толстотой,
И тут пизды вничто нас ставят пред собой.
Осталася в одном надежда только нам,
Чтобы здесь броситься по бляцким всем домам,
Не сыщится ль такой, кто нас бы был побольше,
Во всем бы корпусе потверже и потолще,
Чтоб ярость он пизды ебливой утолил
И тем её под власть навек бы покорил.

Последуя сему всеобщему совету
Раскинулись хуи по белому все свету,
Искали выручки по всем таким местам,
Где только чаяли ебливым быть хуям.

По щастью хуй такой нечаянно сыскался,
Который им во всём отменным быть казался:
По росту своему велик довольно был
И в свете славнейшим ебакою он слыл,
В длину был мерою до плеши в пол-аршина,
Да плешь в один вершок—хоть бы куды машина.
Он ёб в тот самый час нещастную пизду,
Которую заеть решили по суду
За то, что сделалась широка через меру,
Магометанскую притом прияла веру;
Хоть абшита совсем ей не хотелось взять,
Да ныне иногда сверх воли брать велят.
Хуи, нашед его в толь подлом упражненье,
Какое сим, — кричат, — заслужишь ты почтенье?
Потщися ты себя в том деле показать,
О коем мы хотим теперь тебе сказать.
Проговоря сие, пизду с него снимают,
В награду дать ему две целки обещают,
Лишь только б он лишил их общего стыда,
Какой наносит им ебливая пизда.
Потом подробно всё то дело изъясняют
И в нем одном иметь надежду полагают.
Что слыша, хуй вскричал: «О вы, мои муде!
В каком вам должно быть преважнейшем труде.
Все силы вы свои теперя истощайте
И сколько можете мне крепость подавайте».
По сих словах хуи все стали хуй дрочить
И всячески его в упругость приводить,
Чем он оправившись так сильно прибодрился,
Хотя б к кобыле он на приступ так годился.
В таком приборе взяв, к пизде его ведут,
Котора, осмотрев от плеши и до муд,
С презреньем на него и гордо закричала:
— Я больше в два раза тебя в себя бросала.
Услышав хуй сие с досады задрожал,
Ни слова не сказав, к пизде он подбежал.
Возможно ль,—мнит,—снести такое огорченье?
Сейчас я с ней вступлю в кровавое сраженье.
И тотчас он в нее проворно так вскочил,
Что чуть было совсем себя не задушил.
Он начал еть пизду, все силы истощая,
Двенадцать задал раз, себя не вынимая,
И ёб её, пока всю плоть он испустил,
И долго сколь стоять в нём доставало сил.

Однако то пизде казалося всё дудки.
Еби, — кричит она, — меня ты целы сутки,
Да в те поры спроси, что чувствую ли я, —
Что ты прескверный сын, хотя ебёшь меня,
Ты пакостник, не хуй, да так назвать, хуёчик,
Не более ты мне, как куликов носочик.
Потом столкнула вдруг с себя она ево,
Не стоишь ты, — сказав, — и секеля мово,
Когда ты впредь ко мне посмеешь прикоснуться,
Тебе уж от меня сухому не свернуться,
Заёбинами ты теперь лишь обмочен,
А в те поры не тем уж будешь орошон,
Я скверного тебя засцу тогда как грека
И пострамлю ваш род во веки и в век века.

Оправясь от толчка, прежалкий хуй встает
И первенство пизде перед собой дает,
Хуи ж, увидевши такое пострамленье,
Возможно ль снесть, — кричат, — такое огорченье?
Бегут все от пизды с отчаяния прочь,
Конечно, — говорят, — Приапова ты дочь.
Жилища все свои навеки оставляют
И жить уж там хотят, где жопы обитают.

По щастью их тот путь, которым им иттить
И бедные муде в поход с собой тащить,
Лежал мимо одной известной всем больницы,
Где лечатся хуи и где стоят гробницы
Преславных тех хуёв, что заслужили честь.
И память вечную умели приобресть.
За долг они почли с болящими проститься,
Умершим напротив героям поклониться.

Пришед они туда всех стали лобызать
И странствия свого причину объявлять,
Как вдруг увидели старинного знакомца
И всем большим хуям прехрабра коноводца,
Который с года два тут в шанкоре лежит,
От хуерыка он едва только дышит.
Хотя болезнь его пресильно изнуряла,
Но бодрость с тем совсем на всей плеши сияла.
Племянником родным тому он хую был,
Который самого Приапа устрашил.
Поверглись перед ним хуи все со слезами
И стали обнимать предлинными мудами.
Родитель будь ты нам, — к нему все вопиют, —
Пизды нам нынече проходу не дают,
Ругаются всё нам и ни во что не ставят,
А наконец они и всех нас передавят.
Тронися жалостью, возвысь наш род опять
И что есть прямо хуй, ты дай им это знать.
Ответ был на сие болящего героя:
— Я для ради бы вас не пожалел покоя,
Но видите меня: я в ранах весь лежу,
Другой уже я год и с места не схожу,
От шанкора теперь в мученьи превеликом
И стражду сверх того пресильным хуерыком,
Который у меня мои все жилы свел.
Такой болезни я в весь век свой не имел;
Стерпел ли б я от пизд такое оскорбленье —
Я б скоро сделал им достойно награжденье.

Такой ответ хуёв хоть сильно поразил,
Однако не совсем надежды их лишил.
Вторично под муде все плеши уклоняют,
К войне его склонить все силы прилагают.
Одно из двух, — кричат, — теперь ты избери:
Иль выдь на бой с пиздой, иль всех нас порази.

Тронулся наш герой так жалкою мольбою.
Ну, знать, что, — говорит, — дошло теперь до бою,
Вить разве мне себя чрез силу разогнуть
И ради уже вас хоть стариной тряхнуть.

Проговоря сие, тот час он встрепенулся,
Во весь свой стройный рост проворно разогнулся,
В отрубе сделался с немногим в три вершка,
Муде казалися как будто два мешка,
Багряна плешь его от ярости сияла
И красны от себя лучи она пускала.
Он ростом сделался почти в прямой аршин
И был над прочими как будто господин.
Хуи, узрев его в столь красной позитуре,
Такого хуя нет, — кричат, — во всей натуре,
Ты стоишь назван быть начальником хуёв,
Когда ни вздумаешь, всегда ети готов.
Потом, в восторге взяв, на плеши подымают,
Отцом его своим родимым называют,
Всяк силится ему сколь можно услужить
И хочет за него всю плоть свою пролить.

Несут его к пизде на славное сраженье.
Будь наше ты, — кричат, — хуино воскресенье.
С такою помпою к пизде его внесли,
Что связи все её гузенны потрясли —
Она вскочила вдруг и стала в изумленьи,
Не знала, что начать, вся будучи в смятеньи.
А хуй, узрев пизду, тотчас вострепетал,
Напружил жилы все и сам весь задрожал,
Скочил тотчас с хуёв и всюду осмотрелся,
Подшед он к зеркалу, немного погляделся,
Потом к ней с важностью как архерей идёт
И прежде на пизду хуерыком блюёт,
А как приближился, то дал тычка ей в губы.
Мне нужды нет, — вскричал, — хоть были б в тебе зубы.
Не трушу я тебя, не страх твои толчки,
Размычу на себя тебя я всю в клочки
И научу«тебя, как с нами обходиться,
Не станешь ты вперед во веки хоробриться.
По сих словах тотчас схватил пизду за край.
Теперя,—говорит,—снесу тебя я в рай.
И стал её на плешь тащить сколь было силы.
Пизда кричит: «Теперь попалась я на вилы».
Потом, как начал он себя до муд вбивать,
По всей её дыре как жерновы орать,
Пизда, почувствовав несносное мученье,
Умилосердися и дай мне облегченье,
Клянусь тебе, — кричит, — поколь я стану жить,
Почтение к хуям ввек буду я хранить.
Однако жалоб сих не внемля хуй ни мало
До тех пор ёб, пока движенья в ней не стало.
А как увидел он, что чувства в ней уж нет,
То, вышед из нее, сказал: «Прости, мой свет,
И ведай, что хуй пред вами верх имеют,
Пизды их никогда пренебрегать не смеют,
Но должны к ним всегда почтение иметь,
Безотговорочно всегда давать им еть».

С тех самых пор хуи совсем пизд не страшатся,
Которы начали пред ними возвышаться,
И в дружестве они теперича живут,
Хуи пизд завсегда как надобно ебут.

По окончании сего толь славна бою
Прибегли все хуи к прехраброму герою,
Припадши начали от радости кричать:
— Нам чем великого толь мужа увенчать,
Который весь наш род по-прежнему восставил,
Геройство же свое до самых звезд прославил.
Мы вместо лавр тебя пиздами уберём
И даже до небес хвалой превознесём.
Красуйся, наш герой, и царствуй над пиздами,
Как ты начальствуешь над всеми здесь хуями.
***
Повздорил некогда ленивый хуй с пиздою,
С задорной блядкою, прямою уж звездою.
Пизда, его браня, сказала: — Ты дурак,
Ленивый сукин сын, плешивый черт, елдак.
Взбесился хуй тогда, в лице переменился,
Надулся, покраснел и в кость вдруг претворился,
За губы и усы пизду он вдруг схватил
И на плешь на свою с куфьею посадил.
***
Лишь только рифмачи в беседе где сойдутся,
То молвив слова два, взлетают на Парнас,
О преимуществе кричать они соймутся.
Так споря, вот один вознес к другому глас:
— Но если ты пиит, скажи мне рифму к Ниобу.
Другой ответствовал: — Я мать твою ебу.
***
Что молвлю, господа, то будет не издевка.
Разносчицей в ряду цитронов была девка,
Молодчик молодой и лакомка тут был,
Задумал их купить и для того спросил:
— Цитронам сим цена, голубушка, какая?
— Копеек только пять, цена недорогая.
— Так дорого, — сказал, — ебочков разве пять.
— Лишь в долг, сударь, не дам, изволь за это взять.
***
Не выписал писец какого-то указу,
Не внес его в екстракт по судному приказу.
Взошел в повытье дьяк и дело то просил.
— Еще-ста не готов, — подьячий говорил.
Взбесился секретарь, велел подать железы,
Хотел стегать плетьми, да сжалился на слезы,
Ебену только мать с наставкою сказал,
Ерыгой, пьяницой, пиздой его тазал.
Подьячий перед ним туда-сюда вертелся,
— Ей-ей сте, — говорил, — я пьяным не имелся.
— Мошенник, сукин сын, пред мной ты хочешь лгать,
Я тот час прикажу твой рот говном зажать,
Не будешь никогда ты мною издеваться,
Пред ставкой очною ты хочешь запираться!
Не я ли всякой день хожу сам на кабак —
Всегда вижу тебя, — сказал копейсту дьяк.
***
— Федулушка, мой свет, какой это цветок,
Который у мущин блистает из порток?
Я видела намнясь, как с батюшкой лежала,
Что матушка, пришед, рукой его держала.
Пожалуй, мне его, голубчик, растолкуй, —
Просила девушка. Федул сказал ей: — Хуй.

Оцените статью
Добавить комментарий

Этот сайт защищен reCAPTCHA и применяются Политика конфиденциальности и Условия обслуживания Google.