Стихи Константина Николаевича Батюшкова

Стихи

Жизнь Константина Николаевиа Батюшкова была продолжительной, но к сожалению, она была омрачена серьезной душевной болезнью. Именно этот поэт придал российской поэзии свойственные ей иричность, гибкость и поэтичность. Стихи Батюшкова представляют собой чистейший слог и совершенство рифмы, каждое слово поэт тщательно обдумывал. Современники признавали, что без его стихов не бы было Пушкина. Сам Батюшков писал, что стихи – это не рифма, а чувства, не слова, а образы. Стихи Константина Николаевича Батюшкова представлены в данной подборке.

Безрифмина совет…

Безрифмина совет:
Без жалости всё сжечь мое стихотворенье!
Быть так! Его ж, друзья, невинное творенье
Своею смертию умрет!
***
Беседка муз

Под тению черемухи млечной
И золотом блистающих акаций
Спешу восстановить алтарь и Муз, и Граций,
Сопутниц жизни молодой.

Спешу принесть цветы и ульев сот янтарный,
И нежны первенцы полей:
Да будет сладок им сей дар любви моей
И гимн Поэта благодарный!
***
Не злата молит он у жертвенника Муз:
Они с Фортуною не дружны,
Их крепче с бедностью заботливой союз,
И боле в шалаше, чем в тереме, досужны.

Не молит славы он сияющих даров
Увы! талант его ничтожен.
Ему отважный путь за стаею орлов
Как пчелке, невозможен.

Он молит Муз — душе, усталой от сует,
Отдать любовь утраченну к искусствам
Веселость ясную первоначальных лет
И свежесть — вянущим бесперестанно чувствам
***
Пускай забот свинцовый груз

В реке забвения потонет,

И время жадное в сей тайной сени Муз

Любимца их не тронет.
***
Пускай и в сединах, но с бодрою душой,
Беспечен, как дитя всегда беспечных Граций,
Он некогда придет вздохнуть в сени густой
Своих черемух и акаций.
***
Бог

На вечном троне ты средь облаков сидишь

И сильною рукой гром мещешь и разишь,

Но бури страшные и громы ты смиряешь

И благость на земли реками изливаешь.

Начало и конец, средина всех вещей!

Во тьме ты ясно зришь и в глубине морей.

Хочу постичь тебя, хочу — не постигаю.

Хочу не знать тебя, хочу — и обретаю.

Везде могущество твое напечатленно.

Из сильных рук твоих родилось все нетленно.

Но все здесь на земли приемлет вид другой:

И мавзолеи где гордилися собой,

И горы вечные где пламенем курились,

Там страшные моря волнами вдруг разлились;

Но прежде море где шумело в берегах,

Сияют класы там златые на полях

И дым из хижины пастушечьей курится.

Велишь — и на земли должно все измениться,

Велишь — как в ветер прах, исчезнет смертных род!

Всесильного чертог, небесный чистый свод,

Где солнце, образ твой, в лазури нам сияет

И где луна в ночи свет тихий проливает,

Туда мой скромный взор с надеждою летит!

Безбожный лжемудрец в смущеньи на вас зрит.

Он в мрачной хижине тебя лишь отвергает:

В долине, где журчит источник и сверкает,

В ночи, когда луна нам тихо льет свой луч,

И звезды ясные сияют из-за туч,

И Филомелы песнь по воздуху несется, —

Тогда и лжемудрец в ошибке признается.

Иль на горе когда ветр северный шумит,

Скрипит столетний дуб, ужасно гром гремит,

Паляща молния по облаку сверкает,

Тут в страхе он к тебе, всевышний, прибегает,

Клянет тебя, клянет и разум тщетный свой,

И в страхе скажет он: «Смиряюсь пред тобой!

Тебя — тварь бренная — еще не понимаю,

Но что ты милостив, велик, теперь то знаю!»
***
В день рождения N

О ты, которая была

Утех и радостей душою!

Как роза некогда цвела

Небесной красотою;

Теперь оставлена, печальна и одна,

Сидя смиренно у окна,

Без песней, без похвал встречаешь день рожденья —

Прими от дружества сердечны сожаленья,

Прими и сердце успокой.

Что потеряла ты? Льстецов бездушный рой,

Пугалищей ума, достоинства и нравов,

Судей безжалостных, докучливых нахалов.

Один был нежный друг… и он еще с тобой!
***
Поэтическая викторина

Чутьем поэзию любя,

Стихами лепетал ты, знаю, в колыбели;

Ты был младенцем, и тебя

Лелеял весь Парнас и музы гимны пели,

Качая колыбель усердною рукой:

«Расти, малютка золотой!

Расти, сокровище бесценно!

Ты наш, в тебе запечатлено

Таланта вечное клеймо!

Ничтожных должностей свинцовое ярмо

Твоей не тронет шеи:

Эротов розы и лилеи,

Счастливы Пафоса затеи,

Гулянья, завтраки и праздность без трудов,

Жизнь без раскаянья, без мудрости плодов,

Твои да будут вечно!

Расти, расти, сердечный!

Не будешь в золоте ходить,

Друзей любить

И кофей жирный пить!»
***
Вакханка

Все на праздник Эригоны

Жрицы Вакховы текли;

Ветры с шумом разнесли

Громкий вой их, плеск и стоны.

В чаще дикой и глухой

Нимфа юная отстала;

Я за ней – она бежала

Легче серны молодой.

Эвры волосы взвевали,

Перевитые плющом;

Нагло ризы поднимали

И свивали их клубком.

Стройный стан, кругом обвитый

Хмеля желтого венцом,

И пылающи ланиты

Розы ярким багрецом,

И уста, в которых тает

Пурпуровый виноград –

Все в неистовой прельщает!

В сердце льет огонь и яд!

Я за ней… она бежала

Легче серны молодой.

Я настиг – она упала!

И тимпан под головой!

Жрицы Вакховы промчались

С громким воплем мимо нас;

И по роще раздавались

Эвоэ! и неги глас!
***
Веселый час

Вы, други, вы опять со мною

Под тенью тополей густою,

С златыми чашами в руках,

С любовью, с дружбой на устах!
***
Други! сядьте и внемлите

Музы ласковой совет.

Вы счастливо жить хотите

На заре весенних лет?

Отгоните призрак славы!

Для веселья и забавы

Сейте розы на пути;

Скажем юности: лети!

Жизнью дай лишь насладиться,

Полной чашей радость пить:

Ах, не долго веселиться

И не веки в счастьи жить!

Но вы, о други, вы со мною

Под тенью тополей густою,

С златыми чашами в руках,

С любовью, с дружбой на устах.

Станем, други, наслаждаться,

Станем розами венчаться;

Лиза! сладко пить с тобой,

С нимфой резвой и живой!

Ах! обнимемся руками,

Съединим уста с устами,

Души в пламени сольем,

То воскреснем, то умрем!..

Вы ль, други милые, со мною,

Под тенью тополей густою,

С златыми чашами в руках,

С любовью, с дружбой на устах?

Я, любовью упоенный,

Вас забыл, мои друзья,

Как сквозь облак вижу темный

Чаши золотой края!..

Лиза розою пылает,

Грудь любовию полна,

Улыбаясь, наливает

Чашу светлого вина.

Мы потопим горесть нашу,

Други! в эту полну чашу,

Выпьем разом и до дна

Море светлого вина!
***
Друзья! уж месяц над рекою,

Почили рощи сладким сном;

Но нам ли здесь искать покою

С любовью, с дружбой и вином?

О радость! радость! Вакх веселый

Толпу утех сзывает к нам;

А тут в одежде легкой, белой

Эрато гимн поет друзьям:

«Часы крылаты! не летите,

И счастье мигом хоть продлите!»

Увы! бегут счастливы дни,

Бегут, летят стрелой они!

Ни лень, ни счастья наслажденья

Не могут их сдержать стремленья,

И время сильною рукой

Погубит радость и покой,

Луга веселые зелены,

Ручьи кристальные и сад,

Где мшисты дубы, древни клены

Сплетают вечну тень прохлад, —

Ужель вас зреть не буду боле?

Ужели там, на ратном поле,

Судил мне рок сном вечным спать?

Свирель и чаша золотая

Там будут в прахе истлевать;

Покроет их трава густая,

Покроет, и ничьей слезой

Забвенный прах не окропится…

Заране должно ли крушиться?

Умру, и всё умрет со мной!..

Но вы еще, друзья, со мною

Под тенью тополей густою,

С златыми чашами в руках,

С любовью, с дружбой на устах.
***
Вечер

В тот час, как солнца луч потухнет за горою,

Склонясь на посох свой дрожащею рукою,

Пастушка, дряхлая от бремени годов,

Спешит, спешит с полей под отдаленный кров

И там, пришед к огню, среди лачуги дымной

Вкушает трапезу с семьей гостеприимной,

Вкушает сладкий сон, взамену горьких слез!

А я, как солнца луч потухнет средь небес,

Один в изгнании, один с моей тоскою,

Беседую в ночи с задумчивой луною!

Когда светило дня потонет средь морей

И ночь, угрюмая владычица теней,

Сойдет с высоких гор с отрадной тишиною,

Оратай острый плуг увозит за собою

И, медленной стопой идя под отчий кров,

Поет простую песнь в забвенье всех трудов;

Супруга, рой детей оратая встречают

И брашна сельские поспешно предлагают.

Он счастлив — я один с безмолвною тоской

Беседую один с задумчивой луной.

Лишь месяц сквозь туман багряный лик уставит

В недвижные моря, пастух поля оставит,

Простится с нивами, с дубравой и ручьем

И гибкою лозой стада погонит в дом.

Игралище стихий среди пучины пенной,

И ты, рыбарь, спешишь на брег уединенный!

Там, сети приклонив ко утлой ладие

(Вот всё от грозных бурь убежище твое!)

При блеске молнии, при шуме непогоды

Заснул… И счастлив ты, угрюмый сын природы!

Но се бледнеет там багряный небосклон,

И медленной стопой идут волы в загон

С холмов и пажитей, туманом орошенных.

О песнопений мать, в вертепах отдаленных,

В изгнаньи горестном утеха дней моих,

О лира, возбуди бряцаньем струн златых

И холмы спящие, и кипарисны рощи,

Где я, печали сын, среди глубокой нощи,

Объятый трепетом, склонился на гранит…

И надо мною тень Лауры пролетит!

***

Взгляни: сей кипарис, как наша степь, бесплоден –

Но свеж и зелен он всегда.

Не можешь, гражданин, как пальма, дать плода?

Так буди с кипарисом сходен:

Как он, уединен, осанист и свободен.
***
Видение на берегах Леты

Вчера, Бобровым утомленный,

Я спал и видел странный сон!

Как будто светлый Аполлон,

За что, не знаю, прогневленный,

Поэтам нашим смерть изрек;

Изрек — и все упали мертвы,

Невинны Аполлона жертвы!

Иной из них окончил век,

Сидя на чердаке высоком,

В издранном шлафроке широком,

Наг, голоден и утомлен

Упрямой рифмой к _светлу небу_.

Другой, в Цитеру пренесен,

Красу, умильную как Гебу,

Хотел для нас насильно… петь

И пал бес чувств в конце эклоги;

Везде, о милосердны боги!

Везде пирует алчна смерть,

Косою острой быстро машет,

Богату ниву аду пашет

И губит Фебовых детей,

Как ветр осенний злак полей!

Меж тем в Элизии священном,

Лавровым лесом осененном,

Под шумом Касталийских вод,

Певцов нечаянный приход

Узнал почтенный Ломоносов,

Херасков, сын и слава россов,

Самолюбивый Фебов сын,

Насмешник, грозный бич пороков,

Замысловатый Сумароков

И, Мельпомены друг, Княжнин.

И ты сидел в толпе избранной,

Стыдливой грацией венчанный,

Певец прелестныя мечты,

Между Психеи легкокрылой

И бога нежной красоты;

И ты там был, наездник хилый

Строптива девственниц седла,

Трудолюбивый, как пчела,

Отец стихов «Тилемахиды»,

И ты, что сотворил обиды

Венере девственной, Барков!

И ты, о мой певец беззлобный,

Хемницер, в баснях бесподобный! —

Все, словом, коих бог певцов

Венчал бессмертия лучами,

Сидели там олив в тени,

Обнявшись с прежними врагами;

Но спорили еще они

О том, о сем — и не без шума

(И в рае, думаю, у нас

У всякого своя есть дума,

Рассудок свой, и вкус, и глаз).

Садились все за пир богатый,

Как вдруг Майинин сын крылатый,

Ниссланный вышним Божеством,

Сказал сидящим за столом:

«Сюда, на берег тихой Леты,

Бредут покойные поэты;

Они в реке сей погрузят

Себя и вместе юных чад.

Здесь опыт будет правосудный:

Стихи и проза безрассудны

Потонут вмиг: так Феб судил!» —

Сказал Эрмий — и силой крыл

От ада к небу воспарил.

«Ага! — Фонвизин молвил братьям, —

Здесь будет встреча не по платьям,

Но по заслугам и уму».

— «Да много ли, — в ответ ему

Кричал, смеяся, Сумароков, —

Певцов найдется без пороков?

Поглотит Леты всех струя,

Поглотит всех, иль я не я!»

— «Посмотрим, — продолжал вполгласа

Поэт, проклятый от Парнаса, —

Егда прийдут…» Но вот они,

Подобно как в осенни дни

Поблеклы листия древесны,

Что буря в долах разнесла, —

Так теням сим не весть числа!

Идут толпой в ущелья тесны,

К реке забвения стихов,

Идут под бременем трудов;

Безгласны, бледны, приступают,

Любезных детищей купают…

И более не зрят в волнах!

Но тут Минос, певцам на страх,

Старик угрюмый и курносый,

Чинит расправу и вопросы:

«Кто ты, вещай?» — «Я тот поэт,

По счастью очень плодовитый

(Был тени маленькой ответ),

Я тот, венками роз увитый

Поэт-философ-педагог,

Который задушил Вергилья,

Окоротил Алкею крылья.

Я здесь! _Сего бо хощет Бог

И долг священныя природы_…»

— «Кто ж ты, болтун?» — «Я… Верзляков!»

— «Ступай и окунися в воды!»

— «Иду… во мне вся мерзнет кровь…

Душа… всего… душа природы,

Спаси… спаси меня, любовь!

Авось…» — «Нет, нет, болтун несчастный,

Довольно я с тобою выл!» —

Сказал ему Эрот прекрасный,

Который тут с Психеей был.

«Ступай!» — Пошел, — и нет педанта.

«Кто ты?» — спросил доносчик тень,

Несущу связку фолианта?

«Увы, я целу ночь и день

Писал, пишу и вечно буду

Писать… всё прозой, без _еров_.

Невинен я. На эту груду

Смотри, здесь тысячи листов,

Священной пылию покрытых,

И нет _ера_ ни одного.

Да, я!..» — «Скорей купать его!»

Но тут явились лица новы

Из белокаменной Москвы.

Какие странные обновы!

От самых ног до головы

Обшиты платья их листами,

Где прозой детской и стихами

Иной кладбище, мавзолей,

Другой журнал души своей,

Другой Меланию, Зюльмису,

Луну, Веспера, голубков,

Глафиру, Хлою, Милитрису,

Баранов, кошек и котов

Воспел в стихах своих унылых

На всякий лад для женщин милых

(О, век железный!..). А оне

Не только въяве, но во сне

Поэтов не видали бедных.

Из этих лиц уныло-бледных

Один, причесанный в тупей,

Поэт присяжный, князь вралей,

На суд явил творенья новы.

«Кто ты?» — «Увы, я пастушок,

Вздыхатель, завсегда готовый;

Вот мой венок и посошок,

Вот мой букет цветов тафтяных,

Вот список всех красот упрямых,

Которыми дышал и жил,

Которым я насильно мил.

Вот мой баран, моя Аглая», —

Сказал и, тягостно зевая,

Спросонья в Лету поскользнул!

«Уф! я устал, подайте стул,

Позвольте мне, я очень славен.

Бессмертен я, пока забавен».

— «Кто ж ты?» — «_Я Русский и поэт_.

Бегом бегу, лечу за славой,

Мне враг чужой рассудок здравый.

Для Русских прав мой толк кривой,

И в том клянусь моей сумой».

— «Да кто же ты?» — «Жан-Жак я Русский,

Расин и Юнг, и Локк я Русский,

Три драмы Русских сочинил

Для Русских; нет уж боле сил

Писать для Русских драмы слезны;

Труды мои все бесполезны!

Вина тому — разврат умов», —

Сказал — в реку! и был таков!

Тут Сафы русские печальны,

Как бабки наши повивальны,

Несли расплаканных детей.

Одна — прости Бог эту даму! —

Несла уродливую драму,

Позор для ада и мужей,

У коих сочиняют жены.

«Вот мой Густав, герой влюбленный…»

— «Ага! — судья певице сей, —

Названья этого довольно:

Сударыня! мне очень больно,

Что вы, забыв последний стыд,

Убили драмою Густава.

В реку, в реку!» О, жалкий вид!

О, тщетная поэтов слава!

Исчезла Сафо наших дней

С печальной драмою своей;

Потом и две другие дамы,

На дам живые эпиграммы,

Нырнули в глубь туманных вод.

«Кто ты?» — «Я — виноносный гений.

Поэмы три да сотню од,

Где всюду ночь, где всюду тени,

_Где роща ржуща ружий ржот_,

Писал с заказу Глазунова

Всегда на срок… Что вижу я?

Здесь реет между вод ладья,

А там, в разрывах черна крова,

Урания — душа сих сфер

И все титаны ледовиты,

Прозрачной мантией покрыты,

Слезят!» — Иссякнул изувер

От взора пламенной Эгиды.

Один отец «Телемахиды»

Слова сии умел понять.

На том брегу реки забвенья

Стояли тени в изумленьи

От речи сей: «Изволь купать

Себя и всех своих уродов». —

Сказал, не слушая доводов,

Угрюмый ада судия.

«Да всех поглотит вас струя!..»

Но вдруг на адский берег дикий

Призрак чудесный и великий

В обширном дедовском возке

Тихонько тянется к реке.

Наместо клячей запряженны,

Там люди в хомуты вложенны

И тянут кое-как, гужом!

За ним, как в осень трутни праздны,

Крылатым в воздухе полком

Летят толпою тени разны

И там и сям. По слову: «Стой!»

Кивнула бледна тень главой

И вышла с кашлем из повозки.

«Кто ты? — спросил ее Минос, —

И кто сии?» — на сей вопрос:

«Мы все с Невы поэты росски», —

Сказала тень. — «Но кто сии

Несчастны, в клячей превращенны?»

— «Сочлены юные мои,

Любовью к славе вдохновенны,

Они Пожарского поют

И топят старца Гермогена;

Их мысль на небеса вперенна,

Слова ж из Библии берут;

Стихи их хоть немного жестки,

Но истинно варяго-росски».

— «Да кто ж ты сам?» — «_Я также член_;

Кургановым писать учен;

Известен стал не пустяками,

Терпеньем, потом и трудами;

Аз есмь зело _славенофил_»,-

Сказал и пролог растворил.

При слове сем в блаженной сени

Поэтов приподнялись тени;

Певец любовныя езды

Осклабил взор _усмешкой блудной_

И рек: «О муж, умом не скудный!

Обретший редки красоты

И смысл в моей «Деидамии»,

Се ты! се ты!..» — «Слова пустые»,-

Угрюмый судия сказал

И в Лету путь им показал.

К реке подвинулись толпою,

Ныряли всячески в водах;

Тот книжку потопил в струях,

Тот целу книжищу с собою.

Один, один славенофил,

И то повыбившись из сил,

За всю трудов своих громаду,

За твердый ум и за дела

Вкусил бессмертия награду.

Тут тень к Миносу подошла

Неряхой и в наряде странном,

В широком шлафроке издранном,

В пуху, с косматой головой,

С салфеткой, с книгой под рукой.

«Меня врасплох, — она сказала,-

В обед нарочно смерть застала,

Но с вами я опять готов

Еще хоть сызнова отведать

Вина и адских пирогов:

Теперь же час, друзья, обедать.

Я — вам знакомый, я — Крылов!»

«Крылов, Крылов», — в одно вскричало

Собранье шумное духов,

И эхо глухо повторяло

Под сводом адским: «Здесь Крылов!»

«Садись сюда, приятель милый!

Здоров ли ты?» — «И так и сяк».

-«Ну, что ж ты делал?» — «Всё пустяк —

Тянул тихонько век унылый,

Пил, сладко ел, а боле спал.

Ну, вот, Минос, мои творенья,

С собой я очень мало взял:

Комедии, стихотворенья

Да басни, — всё купай, купай!»

О, чудо! — всплыли все, и вскоре

Крылов, забыв житейско горе,

Пошел обедать прямо в рай.

Еще продлилось сновиденье,

Но ваше длится ли терпенье

Дослушать до конца его?

Болтать, друзья, неосторожно —

Другого и обидеть можно.

А Боже упаси того!
***
Воспоминание

Мечты! — повсюду вы меня сопровождали

И мрачный жизни путь цветами устилали!

Как сладко я мечтал на Гейльсбергских полях,

Когда весь стан дремал в покое

И ратник, опершись на копие стальное,

Смотрел в туманну даль! Луна на небесах

Во всем величии блистала

И низкий мой шалаш сквозь ветви освещала;

Аль светлый чуть струю ленивую катил

И в зеркальных водах являл весь стан и рощи;

Едва дымился огнь в часы туманной нощи

Близ кущи ратника, который сном почил.

О Гейльсбергски поля! О холмы возвышенны!

Где столько раз в ночи, луною освещенный,

Я, в думу погружен, о родине мечтал;

О Гейльсбергски поля! В то время я не знал,

Что трупы ратников устелют ваши нивы,

Что медной челюстью гром грянет с сих холмов,

Что я, мечтатель ваш счастливый,

На смерть летя против врагов,

Рукой закрыв тяжелу рану,

Едва ли на заре сей жизни не увяну… —

И буря дней моих исчезла как мечта!..

Осталось мрачно вспоминанье…

Между протекшего есть вечная черта:

Нас сближит с ним одно мечтанье.

Да оживлю теперь я в памяти своей

Сию ужасную минуту,

Когда, болезнь вкушая люту

И видя сто смертей,

Боялся умереть не в родине моей!

Но небо, вняв моим молениям усердным,

Взглянуло оком милосердным:

Я, Неман переплыв, узрел желанный край,

И, землю лобызав с слезами,

Сказал: «Блажен стократ, кто с сельскими богами,

Спокойный домосед, земной вкушает рай

И, шага не ступя за хижину убогу,

К себе богиню быстроногу

В молитвах не зовет!

Не слеп ко славе он любовью,

Не жертвует своим спокойствием и кровью,

Могилу зрит свою и тихо смерти ждет».
***
Всё Аристотель врёт…

Всё Аристотель врёт! Табак есть божество:

Ему готовится повсюду торжество.

Всегдашний гость, мучитель мой…

Всегдашний гость, мучитель мой,

О Балдус! долго ль мне зевать, дремать с тобой?

Будь крошечку умней или — дай жить в покое!

Когда жестокий рок сведет тебя со мной —

Я не один и нас не двое.
***
Выздоровление

Как ландыш под серпом убийственным жнеца

Склоняет голову и вянет,

Так я в болезни ждал безвременно конца

И думал: парки час настанет.

Уж очи покрывал Эреба мрак густой,

Уж сердце медленнее билось:

Я вянул, исчезал, и жизни молодой,

Казалось, солнце закатилось.

Но ты приближилась, о жизнь души моей,

И алых уст твоих дыханье,

И слезы пламенем сверкающих очей,

И поцелуев сочетанье,

И вздохи страстные, и сила милых слов

Меня из области печали –

От Орковых полей, от Леты берегов –

Для сладострастия призвали.

Ты снова жизнь даешь; она твой дар благой,

Тобой дышать до гроба стану.

Мне сладок будет час и муки роковой:

Я от любви теперь увяну.
***

Где слава, где краса, источник зол твоих?

Где стогны шумные и граждане счастливы?

Где зданья пышные и храмы горделивы,

Мусия, золото, сияющие в них?

Увы! погиб навек Коринф столповенчанный!

И самый пепел твой развеян по полям,

Все пусто: мы одни взываем здесь к богам,

И стонет Алкион один в дали туманной!
***
Гезиод и Омир — соперники

Народы, как волны, в Халкиду текли,

Народы счастливой Эллады!

Там сильный владыка, над прахом отца

Оконча печальны обряды,

Ристалище славы бойцам отверзал.

Три раза с румяной денницей

Бойцы выступали с бойцами на бой;

Три раза стремили возницы

Коней легконогих по звонким полям,

И трижды владетель Халкиды

Достойным оливны венки раздавал.

Но солнце на лоно Фетиды

Склонялось, и новый готовился бой. —

Очистите поле, возницы!

Спешите! Залейте студеной струей

Пылающи оси и спицы,

Коней отрешите от тягостных уз

И в стойлы прохладны ведите;

Вы, пылью и потом покрыты, бойцы,

При пламени светлом вздохните,

Внемлите народы, Эллады сыны,

Высокие песни внемлите!
***
Пройдя из края в край гостеприимный мир,

Летами древними и роком удрученный,

Здесь песней царь Омир

И юный Гезиод, каменам драгоценный,

Вступают в славный бой.

Колебля маслину священную рукой,

Певец Аскреи гимн высокий начинает

(Он с лирой никогда свой глас не сочетает).
***
Гезиод

Безвестный юноша, с стадами я бродил

Под тенью пальмовой близ чистой Иппокрены,

Там пастыря нашли прелестные камены,

И я в обитель их священную вступил.
***
Омир

Мне снилось в юности: орел-громометатель

От Мелеса меня играючи унес

На край земли, на край небес,

Вещая: ты земли и неба обладатель.
***
Гезиод

Там лавры хижину простую осенят,

В пустынях процветут Темпейские долины,

Куда вы бросите свой благотворный взгляд,

О нежны дочери суровой Мнемозины!
***
Омир

Хвала отцу богов! Как ясный свод небес

Над царством высится плачевного Эреба,

Как радостный Олимп стоит превыше неба —

Так выше всех богов властитель их, Зевес!…
***
Гезиод

В священном сумраке, в сиянии Дианы,

Вы, музы, любите сплетаться в хоровод

Или, торжественный в Олимп свершая ход,

С бессмертными вкушать напиток Гебы рьяный…
***
Омир

Не знает смерти он: кровь алая тельцов

Не брызнет под ножом над Зевсовой гробницей;

И кони бурные со звонкой колесницей

Пред ней не будут прах крутить до облаков.
***
Гезиод

А мы все смертные, все паркам обреченны,

Увидим области подземного царя

И реки спящие, Тенаром заключенны,

Не льющи дань свою в бездонные моря.
***
Омир

Я приближаюся к мете сей неизбежной.

Внемли, о юноша! Ты пел «Труды и дни»…

Для сердца ветхого уж кончились они!
***
Гезиод

Сын дивный Мелеса! И лебедь белоснежный

На синем Стримоне, провидя страшный час,

Не слаще твоего поет в последний раз!

Твой гений проницал в Олимп: и вечны боги

Отверзли для тебя заоблачны чертоги.

И что ж? В юдоли сей страдалец искони,

Ты роком обречен в печалях кончить дни.

Певец божественный, скитаяся, как нищий,

В печальном рубище, без крова и без пищи,

Слепец всевидящий! ты будешь проклинать

И день, когда на свет тебя родила мать!
***
Омир

Твой глас подобится амврозии небесной,

Что Геба юная сапфирной чашей льет.

Певец! в устах твоих поэзии прелестной

Сладчайший Ольмия благоухает мед.

Но… муз любимый жрец!.. страшись руки злодейской,

Страшись любви, страшись Эвбеи берегов:

Твой близок час: увы! тебя Зевес Немейской

Как жертву славную готовит для врагов.
***
Умолкли. Облако печали

Покрыло очи их… Народ рукоплескал.

Но снова сладкий бой поэты начинали

При шуме радостных похвал.

Омир, возвыся глас, воспел народов брани,

Народов, гибнущих по прихоти царей;

Приама древнего, с мольбой несуща дани

Убийце грозному и кровных, и детей;

Мольбу смиренную и быструю Обиду,

Харит и легкий ор, и страшную Эгиду,

Нептуна области, Олимп и дикий Ад.

А юный Гезиод, взлелеянный Парнасом,

С чудесной прелестью воспел веселым гласом

Весну зеленую — сопутницу гиад;

Как Феб торжественно вселенну обтекает,

Как дни и месяцы родятся в небесах;

Как нивой золотой Церера награждает

Труды годичные оратая в полях.

Заботы сладкие при сборе винограда;

Тебя, желанный Мир, лелеятель долин,

Благословенных сел, и пастырей, и стада

Он пел. И слабый царь, Халкиды властелин,

От самой юности воспитанный средь мира,

Презрел высокий гимн бессмертного Омира

И пальму первенства сопернику вручил.

Счастливый Гезиод в награду получил

За песни, мирною каменой вдохновенны,

Сосуды сребряны, треножник позлащенный

И черного овна, красу веселых стад.

За ним, пред ним сыны ахейские, как волны,

На край ристалища обширного спешат,

Где победитель сам, благоговенья полный,

При возлияниях, овна младую кровь

Довременно богам подземным посвящает

И музам светлые сосуды предлагает

Как дар, усердный дар певца за их любовь.

До самой старости преследуемый роком,

Но духом царь, не раб разгневанной судьбы,

Омир скрывается от суетной толпы,

Снедая грусть свою в молчании глубоком.

Рожденный в Самосе убогий сирота

Слепца из края в край, как сын усердный, водит;

Он с ним пристанища в Элладе не находит…

И где найдут его талант и нищета?
***
Гремит повсюду страшный гром…

Гремит повсюду страшный гром,

Горами к небу вздуто море,

Стихии яростные в споре,

И тухнет дальний солнцев долг,

И звезды падают рядами.

Они покойны за столами,

Они покойны. Есть перо,

Бумага есть и — все добро!

Не видят и не слышут

И все пером гусиным пишут!
***
Дружество

Блажен, кто друга здесь по сердцу обретает,

Кто любит и любим чувствительной душой!

Тезей на берегах Коцита не страдает, —

С ним друг его души, с ним верный Пирифой.

Атридов сын в цепях, но зависти достоин!

С ним друг его Пилад… под лезвием мечей.

А ты, младый Ахилл, великодушный воин,

Бессмертный образец героев и друзей!

Ты дружбою велик, ты ей дышал одною!

И, друга смерть отмстив бестрепетной рукою,

Счастлив! ты мертв упал на гибельный трофей!
***
Есть наслаждение и в дикости лесов…

Есть наслаждение и в дикости лесов,

Есть радость на приморском бреге,

И есть гармония в сем говоре валов,

Дробящихся в пустынном беге.

Я ближнего люблю, но ты, природа-мать,

Для сердца ты всего дороже!

С тобой, владычица, привык я забывать

И то, чем был, как был моложе,

И то, чем ныне стал под холодом годов.

Тобою в чувствах оживаю:

Их выразить душа не знает стройных слов,

И как молчать об них — не знаю.

***

Жуковский, время все проглотит…

Жуковский, время все проглотит,

Тебя, меня и славы дым,

Но то, что в сердце мы храним,

В реке забвенья не потопит!

Нет смерти сердцу, нет ее!

Доколь оно для блага дышет!..

А чем исполнено твое,

И сам Плетаев не опишет.

***
Запрос Арзамасу

Три Пушкина в Москве, и все они — поэты.

Я полагаю, все одни имеют леты.

Талантом, может быть, они и не равны,

Один другого больше пишет,

Один живет с женой, другой и без жены,

А третий об жене и весточки не слышит

(Последний — промеж нас я молвлю — страшный плут,

И прямо в ад ему дорога!),—

Но дело не о том: скажите, ради бога,

Которого из них Бобрищевым зовут?
***

Из антологии

Сот меда с молоком —

И Маин сын тебе навеки благосклонен!

Алкид не так–то скромен:

Дай две ему овцы, дай козу и с козлом;

Тогда он на овец прольет благословенье

И в снедь не даст волкам.

Храню к богам почтенье,

А стада не отдам

На жертвоприношенье.

По совести! Одна мне честь,—

Что волк его сожрал, что бог изволил съесть.
***
Из греческой антологии

Свершилось: Никагор и пламенный Эрот

За чашей Вакховой Аглаю победили…

О, радость! Здесь они сей пояс разрешили,

Стыдливости девической оплот.

Вы видите: кругом рассеяны небрежно

Одежды пышные надменной красоты;

Покровы легкие из дымки белоснежной,

И обувь стройная, и свежие цветы:

Здесь всё – развалины роскошного убора,

Свидетели любви и счастья Никагора!
***
Подражание Горацию

Я памятник воздвиг огромный и чудесный,

Прославя вас в стихах: не знает смерти он!

Как образ милый ваш и добрый и прелестный

(И в том порукою наш друг Наполеон)

Не знаю смерти я. И все мои творенья,

От тлена убежав, в печати будут жить:

Не Аполлон, но я кую сей цепи звенья,

В которую могу вселенну заключить.

Так первый я дерзнул в забавном русском слоге

О добродетели Елизы говорить,

В сердечной простоте беседовать о боге

И истину царям громами возгласить.

Царицы царствуйте, и ты, императрица!

Не царствуйте цари: я сам на Пинде царь!

Венера мне сестра, и ты моя сестрица,

А кесарь мой — святой косарь.
***
…Наконец у нас президент Академии художеств, президент,

который без педантства,

Без пузы барской и без чванства

Забот неся житейских груз

И должностей разнообразных бремя,

Еще находит время

В снегах отечества лелеять знобких муз;

Лишь для добра живет и дышит,

И к сим прибавьте чудесам,

Как Менгс — рисует сам,

Как Винкельман красноречивый — пишет.
***
Письмо начинается благодарностью за дрежество твоё; оно у меня всё в

сердце —

И как, скажите, не любить

Того, кто нас любить умеет,

Для дружества лишь хочет жить

И языком богов до старости владеет!

Из письма к Д. П. Северину от 19 июня 1814 г.

Он * отвечал мне на грубом английском языке, который в устах мореходцев

ещё грубее становится, и божественные стихи любовника Элеоноры без ответа

исчезли в воздухе:

* Капитан, которому Батюшков на корабле прочитал по-итальянски отрывок

из XXIV-й строфы XV-й песни «Освобождённого Иерусалима» Тассо. — Ред.

Быть может, их Фетида

Услышала на дне,

И, лотосом венчанны,

Станицы нереид

В серебряных пещерах

Склонили жадный слух

И сладостно вздохнули,

На урны преклонясь

Лилейною рукою;

Их перси взволновались

Под тонкой пеленой…

И море заструилось,

И волны поднялись!..
***
… Итак, мой милый друг, я снова на берегах Швеции,

В земле туманов и дождей,

Где древле скандинавы

Любили честь, простые нравы,

Вино, войну и звук мечей.

От сих пещер и скал высоких,

Смеясь волнам морей глубоких,

Они на бренных челноках

Несли врагам и казнь и страх.

Здесь жертвы страшные свершалися Одену,

Здесь кровью пленников багрились алтари…

Но в нравах я нашел большую перемену:

Теперь полночные цари

Курят табак и гложут сухари,

Газету готскую читают

И, сидя под окном с супругами, зевают.

Эта земля не пленительна. Сладости Капуи иль Парижа здесь не известны.

В ней нет ничего приятного, кроме живописных гор и воспоминаний.
***
Из письма к Н. А. Оленину от 11 мая 1807 г.

Поклонитесь барыне и всему вашему семейству, Озерову, Капнисту,

Крылову, Шаховскому.

Напомните, что есть же один поэт,

которого судьбы премены

Заставили забыть источник Иппокрены,

Не лиру в руки брать, но саблю и ружье,

Не перушки чинить, но чистить лишь копье;

Заставили принять солдатский вид суровый,

Идтить, нахмурившись, прескучною дорогой,

Дорогой, где язык похож на крик зверей,

Дорогой грязною, что к горести моей

Не приведет меня во храм бессмертной славы,

А может быть, в корчму, стоящу близ ворот.
***
Из письма к Н. И. Гнедичу от 1 ноября 1809 г.

Что Катенин нанизывает на концы строк? Я в его лета низал не рифмы, а

что-то покрасивее, а ныне… пятьдесят мне било… а ныне, а ныне…

А ныне мне Эрот сказал:

«Бедняга, много ты писал

Без устали пером гусиным.

Смотри, завяло как оно!

Недолго притупить одно!

Вот, на, пиши теперь куриным».

Пишу, да не пишется, а всё гнётся.

Красавиц я певал довольно

И так, и сяк, на всякий лад,

Да ныне что-то невпопад.

Хочу запеть — ан петь уж больно.

«Что ты, голубчик, так охрип?»

К гортани мой язык прилип.

Вот мой ответ! Можно ли так состариться в 22 года? Непозволительно!
***
Из письма к Н. И. Гнедичу от 4 апреля 1809 г.

Тебя и нимфы ждут, объятья простирая,

И фавны дикие, кроталами играя.

Придешь, и все к тебе навстречу прибегут

Из древ гамадриады,

Из рек обмытые наяды,

И даже сельский поп, сатир и пьяный плут.

А если не будешь, то всё переменит вид, всё заплачет, зарыдает:

Цветы завянут все, завоют рощи дики,

Слезами потекут кристальны ручейки.

И, резки испустив в болоте ближнем крики.

Прочь крылья навострят носасты кулики,

Печальны чибисы, умильны перепелки.

Не станут пастухи играть в свои свирелки,

Любовь и дружество — погибнет всё с тоски!
***
Из письма к П. А. Вяземскому от 19 декября 1811 г.

Прости и будь счастлив, здоров, весел… как В. Пушкин, когда он

напишет хороший стих, а ето с ним случается почти завсегда. Ещё желаю,

Чтобы любовь и Гименей

Вам дали целый рой детей

Прелестных, резвых и пригожих,

Во всем на мать свою похожих

И на отца — чуть-чуть умом,

А с рожи — Бог избавь! .. Ты сам согласен в том!
***
Из письма к П. А. Вяземскому от февраля 1816 г.

Когда читал подвиги скандинавов,

То думал видеть в нем героя

В великолепном шишаке,

С булатной саблею в руке

И в латах древнего покроя.

Я думал: в пламенных очах

Сиять должно души спокойство,

В высокой поступи — геройство

И убежденье на устах.

Но, закрыв книгу, я увидел совершенно противное.

исчез,

и предо мной

Явился вдруг… чухна простой:

До плеч висящий волос

И грубый голос,

И весь герой — чухна чухной.

Он начал драть ногтями

Кусок баранины сырой,

Глотал ее, как зверь лесной,

И утирался волосами.

Я не говорил ни слова. У всякого свой обычай. Гомеровы герои и наши

калмыки то же делали на биваках. Но вот что меня вывело из терпения: перед

чухонцем стоял череп убитого врага, окованный серебром, и бадья с вином.

Представь себе, что он сделал! Он череп ухватил кровавыми перстами,

Налил в него вина

И всё хлестнул до дна…

Не шевельнув устами.

Я проснулся и дал себе честное слово никогда не воспевать таких уродов

и тебе не советую.

Из подражания древним

Скалы чувствительны к свирели;

Верблюд прислушивать умеет песнь любви,

Стеня под бременем; румянее крови –

Ты видишь – розы покраснели

В долине Йемена от песней соловья…

А ты, красавица… Не постигаю я.
***

Известный откупщик Фадей

Построил богу храм… и совесть успокоил.

И впрямь! На всё цены удвоил:

Дал богу медный грош, а сотни взял рублей

С людей.
***

Изнемогает жизнь в груди моей остылой;

Конец борению; увы, всему конец!

Киприда и Эрот, мучители сердец!

Услышьте голос мой последний и унылый.

Я вяну и еще мучения терплю:

Полмертвый, но сгораю.

Я вяну, но еще так пламенно люблю

И без надежды умираю!

Так, жертву обхватив кругом,

На алтаре огонь бледнеет, умирает

И, вспыхнув ярче пред концом,

На пепле погасает.
***
Истинный патриот

«О хлеб-соль русская! о прадед Филарет!

О милые останки,

Упрямство дедушки и ферези прабабки!

Без вас спасенья нет!

А вы, а вы забыты нами!» —

Вчера горланил Фирс с гостями

И, сидя у меня за лакомым столом,

В восторге пламенном, как истый витязь русский,

Съел соус, съел другой, а там сальмис французский,

А там шампанского хлебнул с бутылку он,

А там… подвинул стул и сел играть в бостон.

***

Источник

Буря умолкла, и в ясной лазури

Солнце явилось на западе нам;

Мутный источник, след яростной бури,

С ревом и с шумом бежит по полям!

Зафна! Приближься: для девы невинной

Пальмы под тенью здесь роза цветет;

Падая с камня, источник пустынный

С ревом и с пеной сквозь дебри течет!

Дебри ты, Зафна, собой озарила!

Сладко с тобою в пустынных краях!

Песни любови ты мне повторила;

Ветер унес их на тихих крылах!

Голос твой, Зафна, как утра дыханье,

Сладостно шепчет, несясь по цветам.

Тише, источник! Прерви волнованье,

С ревом и с пеной стремясь по полям!

Голос твой, Зафна, в душе отозвался;

Вижу улыбку и радость в очах!..

Дева любви!— я к тебе прикасался,

С медом пил розы на влажных устах!

Зафна краснеет?.. О друг мой невинный,

Тихо прижмися устами к устам!..

Будь же ты скромен, источник пустынный,

С ревом и с шумом стремясь по полям!

Чувствую персей твоих волнованье,

Сердца биенье и слезы в очах;

Сладостно девы стыдливой роптанье!

Зафна, о Зафна!.. Смотри… там, в водах,

Быстро несется цветок розмаринный;

Воды умчались — цветочка уж нет!

Время быстрее, чем ток сей пустынный,

С ревом который сквозь дебри течет!

Время погубит и прелесть и младость!..

Ты улыбнулась, о дева любви!

Чувствуешь в сердце томленье и сладость,

Сильны восторги и пламень в крови!..

Зафна, о Зафна!— там голубь невинный

С страстной подругой завидуют нам…

Вздохи любови — источник пустынный

С ревом и с шумом умчит по полям!
***
К Гнедичу (Только дружба обещает…)

Только дружба обещает

Мне бессмертия венок;

Он приметно увядает,

Как от зноя василек.

Мне оставить ли для славы

Скромную стезю забавы?

Путь к забавам проложен,

К славе тесен и мудрен!

Мне ль за призраком гоняться,

Лавры с скукой собирать?

Я умею наслаждаться,

Как ребенок всем играть,

И счастлив!.. Досель цветами

Путь ко счастью устилал,

Пел, мечтал, подчас стихами

Горесть сердца услаждал.

Пел от лени и досуга;

Муза мне была подруга;

Не был ей порабощен.

А теперь — весна, как сон

Легкокрылый, исчезает

И с собою увлекает

Прелесть песней и мечты!

Нежны мирты и цветы,

Чем прелестницы венчали

Юного певца, — завяли!

Ах! ужели наградит

Слава счастия утрату

И ко дней моих закату

Как нарочно прилетит?
***
К Дашкову

Мой друг! я видел море зла

И неба мстительного кары:

Врагов неистовых дела,

Войну и гибельны пожары.

Я видел сонмы богачей,

Бегущих в рубищах издранных,

Я видел бледных матерей,

Из милой родины изгнанных!

Я на распутье видел их,

Как, к персям чад прижав грудных,

Они в отчаяньи рыдали

И с новым трепетом взирали

На небо рдяное кругом.

Трикраты с ужасом потом

Бродил в Москве опустошенной,

Среди развалин и могил;

Трикраты прах ее священный

Слезами скорби омочил.

И там, где зданья величавы

И башни древние царей,

Свидетели протекшей славы

И новой славы наших дней;

И там, где с миром почивали

Останки иноков святых

И мимо веки протекали,

Святыни не касаясь их;

И там, где роскоши рукою,

Дней мира и трудов плоды,

Пред златоглавою Москвою

Воздвиглись храмы и сады, —

Лишь угли, прах и камней горы,

Лишь груды тел кругом реки,

Лишь нищих бледные полки

Везде мои встречали взоры!..

А ты, мой друг, товарищ мой,

Велишь мне петь любовь и радость,

Беспечность, счастье и покой

И шумную за чашей младость!

Среди военных непогод,

При страшном зареве столицы,

На голос мирныя цевницы

Сзывать пастушек в хоровод!

Мне петь коварные забавы

Армид и ветреных цирцей

Среди могил моих друзей,

Утраченных на поле славы!..

Нет, нет! талант погибни мой

И лира, дружбе драгоценна,

Когда ты будешь мной забвенна,

Москва, отчизны край златой!

Нет, нет! пока на поле чести

За древний град моих отцов

Не понесу я в жертву мести

И жизнь, и к родине любовь;

Пока с израненным героем,

Кому известен к славе путь,

Три раза не поставлю грудь

Перед врагов сомкнутым строем, —

Мой друг, дотоле будут мне

Все чужды музы и хариты,

Венки, рукой любови свиты,

И радость шумная в вине!
***

К другу

Скажи, мудрец младой, что прочно на земли?

Где постоянно жизни счастье?

Мы область призраков обманчивых прошли,

Мы пили чашу сладострастья.

Но где минутный шум веселья и пиров?

В вине потопленные чаши?

Где мудрость светская сияющих умов?

Где твой фалерн и розы наши?

Где дом твой, счастья дом?.. Он в буре бед исчез,

И место поросло крапивой;

Но я узнал его; я сердца дань принес

На прах его красноречивый.

На нем, когда окрест замолкнет шум градской

И яркий Веспер засияет

На темном севере, твой друг в тиши ночной

В душе задумчивость питает.

От самой юности служитель алтарей

Богини неги и прохлады,

От пресыщения, от пламенных страстей

Я сердцу в ней ищу отрады.

Поверишь ли? Я здесь, на пепле храмин сих,

Венок веселия слагаю

И часто в горести, в волненьи чувств моих,

Потупя взоры, восклицаю:

Минуты странники, мы ходим по гробам,

Все дни утратами считаем,

На крыльях радости летим к своим друзьям —

И что ж?.. их урны обнимаем.

Скажи, давно ли здесь, в кругу твоих друзей,

Сияла Лила красотою?

Благие небеса, казалось, дали ей

Всё счастье смертной под луною:

Нрав тихий ангела, дар слова, тонкий вкус,

Любви и очи, и ланиты,

Чело открытое одной из важных муз

И прелесть девственной хариты.

Ты сам, забыв и свет, и тщетный шум пиров,

Ее беседой наслаждался

И в тихой радости, как путник средь песков,

Прелестным цветом любовался.

Цветок, увы! исчез, как сладкая мечта!

Она в страданиях почила

И, с миром в страшный час прощаясь навсегда,

На друге взор остановила.

Но, дружба, может быть, ее забыла ты!..

Веселье слезы осушило,

И тень чистейшую дыханье клеветы

На лоне мира возмутило.

Так всё здесь суетно в обители сует!

Приязнь и дружество непрочно!

Но где, скажи, мой друг, прямой сияет свет?

Что вечно чисто, непорочно?

Напрасно вопрошал я опытность веков

И Клии мрачные скрижали,

Напрасно вопрошал всех мира мудрецов:

Они безмолвьем отвечали.

Как в воздухе перо кружится здесь и там,

Как в вихре тонкий прах летает,

Как судно без руля стремится по волнам

И вечно пристани не знает, —

Так ум мой посреди сомнений погибал.

Все жизни прелести затмились:

Мой гений в горести светильник погашал,

И музы светлые сокрылись.

Я с страхом вопросил глас совести моей…

И мрак исчез, прозрели вежды:

И вера пролила спасительный елей

В лампаду чистую надежды.

Ко гробу путь мой весь как солнцем озарен:

Ногой надежною ступаю

И, с ризы странника свергая прах и тлен,

В мир лучший духом возлетаю.
***
К друзьям

Вот список мой стихов,

Который дружеству быть может драгоценен.

Я добрым гением уверен,

Что в сем Дедале рифм и слов

Недостает искусства:

Но дружество найдет мои в замену чувства —

Историю моих страстей,

Ума и сердца заблужденья,

Заботы, суеты, печали прежних дней

И легкокрылы наслажденья;

Как в жизни падал, как вставал,

Как вовсе умирал для света,

Как снова мой челнок фортуне поверял…

И словом, весь журнал

Здесь дружество найдет беспечного поэта,

Найдет и молвит так:

«Наш друг был часто легковерен;

Был ветрен в Пафосе; на Пинде был чудак;

Но дружбе он зато всегда остался верен;

Стихами никому из нас не докучал

(А на Парнасе это чудо!),

И жил так точно, как писал…

Ни хорошо, ни худо!»
***
К Жуковскому

Прости, балладник мой,

Белёва мирный житель!

Да будет Феб с тобой,

Наш давний покровитель!

Ты счастлив средь полей

И в хижине укромной.

Как юный соловей

В прохладе рощи темной

С любовью дни ведет

Гнезда не покидая,

Невидимый поет,

Невидимо пленяя

Веселых пастухов

И жителей пустынных, —

Так ты, краса певцов,

Среди забав невинных,

В отчизне золотой

Прелестны гимны пой!

О! пой, любимец счастья,

Пока веселы дни

И розы сладострастья

Кипридою даны,

И роскошь золотая,

Все блага рассыпая

Обильною рукой,

Тебе подносят вины

И портер выписной,

И сочны апельсины,

И с трюфлями пирог —

Весь Амальтеи рог,

Вовек неистощимый,

На жирный мой обед!

А мне… покоя нет!

Смотри! неумолимый

Домашний Гиппократ,

Наперсник парки бледной,

Попов слуга усердный,

Чуме и смерти брат,

Проклявшися латынью

И практикой своей,

Поит меня полынью

И супом из костей;

Без дальнего старанья

До смерти запоит

И к вам писать посланья

Отправит за Коцит!

Всё в жизни изменило,

Что сердцу сладко льстило,

Всё, всё прошло, как сон:

Здоровье легкокрыло,

Любовь и Аполлон!

Я стал подобен тени,

К смирению сердец,

Сух, бледен, как мертвец;

Дрожат мои колени,

Спина дугой к земле,

Глаза потухли, впали,

И скорби начертали

Морщины на челе;

Навек исчезла сила

И доблесть прежних лет.

Увы! мой друг, и Лила

Меня не узнает.

Вчера с улыбкой злою

Мне молвила она

(Как древле Громобою

Коварный Сатана):

«Усопший! мир с тобою!

Усопший, мир с тобою!» —

Ах! это ли одно

Мне роком суждено

За древни прегрешенья?..

Нет, новые мученья,

Достойные бесов!

Свои стихотворенья

Читает мне Свистов;

И с ним певец досужий,

Его покорный бес,

Как он, на рифмы дюжий,

Как он, головорез!

Поют и напевают

С ночи до бела дня;

Читают и читают,

И до смерти меня

Убийцы зачитают!
***
К Мальвине

Ах! чем красавицу мне должно,

Как не цветочком, подарить?

Ее, без всякой лести, можно

С приятной розою сравнить.

Что розы может быть славнее?

Ее Анакреон воспел.

Что розы может быть милее?

Амур из роз венок имел.

Ах, мне ль твердить, что вянут розы,

Что мигом их краса пройдет,

Что, лишь появятся морозы,

Листок душистый опадет.

Но что же, милая, и вечно

В печальном мире сем цветет?

Не только розы скоротечно,

И жизнь — увы! — и жизнь пройдет.

Но грации пока толпою

Тебе, Мальвина, вслед идут,

Пока они еще с тобою

Играют, пляшут и поют,

Пусть розы нежные гордятся

На лилиях груди твоей!

Ах, смею ль, милая, признаться?

Я розой умер бы на ней.
***
К Маше (О, радуйся…)

О, радуйся, мой друг, прелестная Мария!

Ты прелестей полна, любови и ума,

С тобою грации, ты грация сама.

Пусть Парки век прядут тебе часы златые!

Амур тебя благословил,

А я — как ангел говорил.
***

К Никите (Как я люблю…)

Как я люблю, товарищ мой.

Весны роскошной появленье

И в первый раз над муравой

Веселых жаворонков пенье.

Но слаще мне среди полей

Увидеть первые биваки

И ждать беспечно у огней

С рассветом дня кровавой драки.

Какое счастье, рыцарь мой!

Узреть с нагорныя вершины

Необозримый наших строй

На яркой зелени долины!

Как сладко слышать у шатра

Вечерней пушки гул далекой

И погрузиться до утра

Под теплой буркой в сон глубокой.

Когда по утренним росам

Коней раздастся первый топот,

И ружей протяженный грохот

Пробудит эхо по горам,

Как весело перед строями

Летать на ухарском коне

И с первыми в дыму, в огне,

Ударить с криком за врагами!

Как весело внимать: «Стрелки,

Вперед! сюда донцы! Гусары!

Сюда летучие полки,

Башкирцы горцы и татары!»

Свисти теперь, жужжи свинец!

Летайте ядры и картечи!

Что вы для них? для сих сердец,

Природой вскормленных для сечи?

И вот… о, зрелище прекрасно!

Колонны сдвинулись, как лес.

Идут — безмолвие ужасно!

Идут — ружье наперевес;

Идут… ура!— и всё сломили,

Рассеяли и разгромили:

Ура! Ура!— и где же враг?..

Бежит, а мы в его домах,—

О, радость храбрых!— киверами

Вино некупленное пьем

И под победными громами

«Мы хвалим господа» поем!..

Но ты трепещешь, юный воин,

Склонясь на сабли рукоять:

Твой дух встревожен, беспокоен;

Он рвется лавры пожинать:

С Суворовым он вечно бродит

В полях кровавыя войны

И в вялом мире не находит

Отрадной сердцу тишины.

Спокойся: с первыми громами

К знаменам славы полетишь;

Но там, о, горе, не узришь

Меня, как прежде, под шатрами!

Забытый шумною молвой,

Сердец мучительницей милой,

Я сплю, как труженик унылой,

Не оживляемый хвалой.
***
К Петину (О любимец бога брани…)

О любимец бога брани,

Мой товарищ на войне!

Я платил с тобою дани

Богу славы не одне:

Ты на кивере почтенном

Лавры с миртом сочетал;

Я в углу уединенном

Незабудки собирал.

Помнишь ли, питомец славы,

Индесальми? Страшну ночь?

«Не люблю такой забавы»,—

Молвил я,— и с музой прочь!

Между тем как ты штыками

Шведов за лес провожал,

Я геройскими руками…

Ужин вам приготовлял.

Счастлив ты, шалун любезный,

И в Цитерской стороне;

Я же — всюду бесполезный,

И в любви, и на войне,

Время жизни в скуке трачу

(За крылатый счастья миг!) —

Ночь зеваю… утром плачу

Об утрате снов моих.

Тщетны слезы! Мне готова

Цепь, сотканна из сует;

От родительского крова

Я опять на море бед.

Мой челнок Любовь слепая

Правит детскою рукой;

Между тем как Лень, зевая,

На корме сидит со мной.

Может быть, как быстра младость

Убежит от нас бегом,

Я возьмусь за ум… да радость

Уживется ли с умом?

Ах, почто же мне заране,

Друг любезный, унывать?—

Вся судьба моя в стакане!

Станем пить и воспевать:

«Счастлив! счастлив, кто цветами

Дни любови украшал,

Пел с беспечными друзьями,

А о счастии… мечтал!

Счастлив он, и втрое боле,

Всех вельможей и царей!

Так давай в безвестной доле,

Чужды рабства и цепей,

Кое–как тянуть жизнь нашу,

Часто с горем пополам,

Наливать полнее чашу

И смеяться дуракам!»
***
К портрету Жуковского

Под знаменем Москвы пред падшею столицей

Он храбрым гимны пел, как пламенный Тиртей;

В дни мира, новый Грей,

Пленяет нас задумчивой цевницей.
***
К Тассу

Позволь, священна тень, безвестному певцу

Коснуться к твоему бессмертному венцу

И сладость пения твоей авзонской музы,

Достойной берегов прозрачной Аретузы,

Рукою слабою на лире повторить

И новым языком с тобою говорить!

Среди Элизия близ древнего Омира

Почиет тень твоя, и Аполлона лира

Еще согласьем дух поэта веселит.

Река забвения и пламенный Коцит

Тебя с любовницей, о Тасс, не разлучили:

В Элизии теперь вас музы съединили,

Печали нет для вас, и скорбь протекших дней,

Как сладостну мечту, объемлете душей…

Торквато, кто испил все горькие отравы

Печалей и любви и в храм бессмертной славы,

Ведомый музами, в дни юности проник, —

Тот преждевременно несчастлив и велик!

Ты пел, и весь Парнас в восторге пробудился,

В Феррару с музами Феб юный ниспустился,

Назонову тебе он лиру сам вручил,

И гений крыльями бессмертья осенил.

Воспел ты бурну брань, и бледны эвмениды

Всех ужасов войны открыли мрачны виды:

Бегут среди полей и топчут знамена,

Светильником вражды их ярость разжена,

Власы растрепаны и ризы обагренны,

Я сам среди смертей… и Марс со мною медный…

Но ужасы войны, мечей и копий звук

И гласы Марсовы как сон исчезли вдруг:

Я слышу вдалеке пастушечьи свирели,

И чувствия душой иные овладели.

Нет более вражды, и бог любви младой

Спокойно спит в цветах под миртою густой.

Он встал, и меч опять в руке твоей блистает!

Какой Протей тебя, Торквато, пременяет,

Какой чудесный бог чрез дивные мечты

Рассеял мрачные и нежны красоты?

То скиптр в его руках или перун зажженный,

То розы юные, Киприде посвященны,

Иль факел эвменид, иль луч златой любви.

В глазах его — любовь, вражда — в его крови;

Летит, и я за ним лечу в пределы мира,

То в ад, то на Олимп! У древнего Омира

Так шаг один творил огромный бог морей

И досягал другим краев подлунной всей.

Армиды чарами, средь моря сотворенной,

Здесь тенью миртовой в долине осененной,

Ринальд, младой герой, забыв воинский глас,

Вкушает прелести любови и зараз…

А там что зрят мои обвороженны очи?

Близ стана воинска, под кровом черной ночи,

При зареве бойниц, пылающих огнем,

Два грозных воина, вооружась мечом,

Неистовой рукой струят потоки крови…

О, жертва ярости и плачущей любови!..

Постойте, воины!.. Увы!.. один падет…

Танкред в враге своем Клоринду узнает,

И морем слез теперь он платит, дерзновенный,

За каплю каждую сей крови драгоценной…

Что ж было для тебя наградою, Торкват,

За песни стройные? Зоилов острый яд,

Притворная хвала и ласки царедворцев,

Отрава для души и самых стихотворцев,

Любовь жестокая, источник зол твоих,

Явилася тебе среди палат златых,

И ты из рук ее взял чашу ядовиту,

Цветами юными и розами увиту,

Испил и, упоен любовною мечтой,

И лиру, и себя поверг пред красотой.

Но радость наша — ложь, но счастие — крылато;

Завеса раздрана! Ты узник стал, Торквато!

В темницу мрачную ты брошен, как злодей,

Лишен и вольности, и Фебовых лучей.

Печаль глубокая поэтов дух сразила,

Исчез талант его и творческая сила,

И разум весь погиб! О вы, которых яд

Торквату дал вкусить мучений лютых ад,

Придите зрелищем достойным веселиться

И гибелью его таланта насладиться!

Придите! Вот поэт превыше смертных хвал,

Который говорить героев заставлял,

Проникнул взорами в небесные чертоги, —

В железах стонет здесь… О милосердны боги!

Доколе жертвою, невинность, будешь ты

Бесчестной зависти и адской клеветы?

Имело ли конец несчастие поэта?

Железною рукой печаль и быстры лета

Уже безвременно белят его власы,

В единобразии бегут, бегут часы,

Что день, то прежня скорбь, что ночь — мечты ужасны…

Смягчился наконец завет судьбы злосчастной.

Свободен стал поэт, и солнца луч златой

Льет в хладну кровь его отраду и покой:

Он может опочить на лоне светлой славы.

Средь Капитолия, где стены обветшалы

И самый прах еще о римлянах твердит,

Там ждет его триумф… Увы!.. там смерть стоит!

Неумолимая берет венок лавровый,

Поэта увенчать из давних лет готовый.

Премена жалкая столь радостного дни!

Где знамя почестей, там смертны пелены,

Не увенчание, но лики погребальны…

Так кончились твои, бессмертный, дни печальны!

Нет более тебя, божественный поэт!

Но славы Тассовой исполнен ввеки свет!

Едва ли прах один остался древней Трои,

Не знаем и могил, где спят ее герои,

Скамандр божественный вертепами течет,

Но в памяти людей Омир еще живет,

Но человечество певцом еще гордится,

Но мир ему есть храм… И твой не сокрушится!
***

К творцу Истории государства Российского

Когда на играх Олимпийских,

В надежде радостных похвал,

Отец истории читал,

Как грек разил вождей азийских

И силы гордых сокрушал, —

Народ, любитель шумной славы,

Забыв ристанье и забавы,

Стоял и весь вниманье был.

Но в сей толпе многонародной

Как старца слушал Фукидид!

Любимый отрок аонид,

Надежда крови благородной!

С какою жаждою внимал

Отцов деянья знамениты

И на горящие ланиты

Какие слезы проливал!

И я так плакал в восхищеньи,

Когда скрижаль твою читал,

И гений твой благословлял

В глубоком, сладком умиленьи…

Пускай талант — не мой удел!

Но я для муз дышал недаром,

Любил прекрасное и с жаром

Твой гений чувствовать умел.

***
К Филисе. Подражание Грессету

Qu’heureux est le mortel qui, du monde ignore,

Vit content de lui-meme en un coin retire,

Que l’amour de ce rien qu’on nomme renommee

N’a jamais enivre d’une vaine fumee… {*}

{* Блажен смертный, который, неведомый миру, живет, довольный

самим собой, в укромном уголке, которому любовь к тому тлену, что

зовется славой, никогда не кружила головы своим суетным угаром

(франц.). — Ред. }
***

Что скажу тебе, прекрасная,

Что скажу в моем послании?

Ты велишь писать, Фелиса, мне,

Как живу я в тихой хижине,

Как я строю замки в воздухе,

Как ловлю руками счастие.

Ты велишь — и повинуюся.

Ветер воет всюду в комнате

И свистит в моих окончинах,

Стулья, книги — всё разбросано:

Тут Вольтер лежит на Библии,

Календарь на философии.

У дверей моих мяучит кот,

А у ног собака верная

На него глядит с досадою.

Посторонний, кто взойдет ко мне,

Верно скажет: «Фебом проклятый,

Здесь живет поэт в унынии».

Правда, что воображение

Убирает всё рукой своей,

Сыплет розаны на терние,

И поэт с душой спокойною

Веселее Креза с золотом.

Независимость любезную

Потерять на цепь золочену!..

Я счастлив в моей беспечности,

Презираю гордость глупую,

Не хочу кумиру кланяться

С кучей глупых обожателей.

Пусть змиею изгибаются

Твари подлые, презренные,

Пусть слова его оракулом

Чтут невежды и со трепетом

Мановенья ждут руки его!

Как пылинка ветром поднята,

Как пылинка вихрем брошена,

Так и счастье наше чудное

То поднимет, то опустит вдруг.

Часто бегал за фортуною

И держал ее в руках моих:

Чародейка ускользнула тут

И оставила колючий терн.

Славу, почести мы призраком

Называем, если нет у нас;

Но найдем — прощай, мечтание!

Чашу с ними пьем забвения

(Суета всегда прелестна нам),

И мудрец забудет мудрость всю.

Что же делать нам?.. Бранить людей?..

Нет, найти святое дружество,

Жить покойно в мирной хижине;

Нелюдим пусть ненавидит нас:

Он несчастлив — не завидую.

Страх и ужас на лице его,

Ходит он с главой потупленной,

И спокойствие бежит его!

Нежно дружество с улыбкою

Не согреет сердца хладного,

И слеза его должна упасть,

Не отертая любовию!

Посмотри, Дамон как мудрствует:

Он находит зло единое.

«Добродетель, — говорит Дамон, —

Добродетель — суета одна,

Добродетель — призрак слабых душ.

Предрассудок в мире царствует,

Людям всем он ослепил глаза».

Он недолго будет думать так,

Хладна смерть к нему приближится:

Он увидит заблуждение,

Он увидит. Совесть страшная

Прилетит к нему тут с зеркалом;

Волоса ее растрепаны,

На глазах ее отчаянье,

А в устах — упреки, жалобы.

Полно! Бросим лучше дале взгляд.

Посмотри, как здесь беспечная

В скуке дни влечет Аталия.

День настанет — нарумянится,

Раза три зевнет — оденется.

«Ах!.. зачем так время медленно!» —

Скажет тут в душе беспечная,

Скажет с вздохом и заснет еще!

Бурун ищет удовольствия,

Ездит, скачет… Увы! — нет его!

Оно там, где Лиза нежная

Скромно, мило улыбается?..

Он приходит к ней — но нет его!..

Скучной Лиза ему кажется.

Так в театре, где комедия

Нас смешит и научает вдруг?

Но и там, к несчастью, нет его!

Так на бале?.. Не найдешь его:

Оно в сердце должно жить у нас…

Сколько в час один бумаги я

Исписал к тебе, любезная!

Всё затем, чтоб доказать тебе,

Что спокойствие есть счастие,

Совесть чистая — сокровище,

Вольность, вольность — дар святых небес.

Но уж солнце закатилося,

Мрак и тени сходят на землю,

Красный месяц с свода ясного

Тихо льет свой луч серебряный,

Тихо льет, но черно облако

Помрачает светлый луч луны,

Как печальны вспоминания

Помрачают нас в веселый час.

В тишине я ночи лунныя

Как люблю с тобой беседовать!

Как приятно мне в молчании

Вспоминать мечты прошедшие!

Мы надеждою живем, мой друг,

И мечтой одной питаемся.

Вы, богини моей юности,

Будьте, будьте навсегда со мной!

Так, Филиса моя милая,

Так теперь, мой друг, я думаю.

Я счастлив — моим спокойствием,

Я счастлив — твоею дружбою…
***
К цветам нашего Горация

Ни вьюги, ни морозы

Цветов твоих не истребят.

Бог лиры, бог любви и музы мне твердят:

В саду Горация не увядают розы.
***
Как трудно Бибрису со славою ужиться!..

Как трудно Бибрису со славою ужиться!

Он пьет, чтобы писать, и пишет, чтоб напиться!
***
Книги и журналист

Крот мыши раз шепнул: «Подруга! ну, зачем

На пыльном чердаке своем

Царапаешь, грызешь и книги раздираешь:

Ты крошки в них ума и пользы не сбираешь?»

«Не об уме и хлопочу,

Я есть хочу».

Не знаю, впрок ли то, но эта мышь уликой

Тебе, обрызганный чернилами Арист.

Зубами ты живешь, голодный журналист.

Да нужды жить тебе не видим мы великой.
***
Князю П. И. Шаликову

при получении от него в подарок книги, им переведенной

Чем заплачу вам, милый князь,

Чем одарю почтенного поэта?

Стихами? Но давно я с музой рушил связь

И без нее кругом летаю света,

С востока к западу, от севера на юг —

Не там, где вы, где граций круг,

Где Аполлон с парнасскими сестрами,

Нет, нет, в стране иной,

Где ввек не повстречаюсь с вами:

В пыли, в грязи, на тряской мостовой,

«В картузе с козырьком, с небритыми усами»,

Как Пушкина герой,

Воспетый им столь сильными стихами.

Такая жизнь для мыслящего — ад.

Страданий вам моих не в силах я исчислить.

Скачи туда, сюда, хоть рад или на рад.

Где ж время чувствовать и мыслить?

Но время, к счастью, есть любить

Друзей, их славу и успехи

И в дружбе находить

Неизъяснимые для черствых душ утехи.

Вот мой удел, почтенный мой поэт:

Оставя отчий край, увижу новый свет,

И небо новое, и незнакомы лицы,

Везувий в пламени и Этны вечный дым,

Кастратов, оперу, фигляров, папский Рим

И прах, священный прах всемирныя столицы.

Но где б я ни был (так я молвлю в добрый час),

Не изменясь, душою тот же буду

И, умирая, не забуду

Москву, отечество, друзей моих и вас!

***

Когда в страдании девица отойдет

И труп синеющий остынет, –

Напрасно на него любовь и амвру льет,

И облаком цветов окинет.

Бледна, как лилия в лазури васильков,

Как восковое изваянье;

Нет радости в цветах для вянущих перстов,

И суетно благоуханье.
***
Кто это, так насупя брови…

Кто это, так насупя брови,

Сидит растрепанный и мрачный, как Федул?

О чудо! Это он!.. Но кто же? Наш Катулл,

Наш Вяземский, певец веселья и любови!
***

Ложный страх

Подражание Парни

Помнишь ли, мой друг бесценный!

Как с Амурами тишком,

Мраком ночи окруженный,

Я к тебе прокрался в дом?

Помнишь ли, о друг мой нежной!

Как дрожащая рука

От победы неизбежной

Защищалась – но слегка?

Слышен шум!– ты испугалась!

Свет блеснул и вмиг погас;

Ты к груди моей прижалась,

Чуть дыша… блаженный час!

Ты пугалась – я смеялся.

«Нам ли ведать, Хлоя, страх!

Гименей за все ручался,

И Амуры на часах.

Все в безмолвии глубоком,

Все почило сладким сном!

Дремлет Аргус томным оком

Под Морфеевым крылом!»

Рано утренние розы

Запылали в небесах…

Но любви бесценны слезы,

Но улыбка на устах,

Томно персей волнованье

Под прозрачным полотном –

Молча новое свиданье

Обещали вечерком.

Если б Зевсова десница

Мне вручила ночь и день, –

Поздно б юная денница

Прогоняла черну тень!

Поздно б солнце выходило

На восточное крыльцо:

Чуть блеснуло б и сокрыло

За лес рдяное лицо;

Долго б тени пролежали

Влажной ночи на полях;

Долго б смертные вкушали

Сладострастие в мечтах.

Дружбе дам я час единой,

Вакху час и сну другой.

Остальною ж половиной

Поделюсь, мой друг, с тобой!
***
Льстец моей ленивой музы!..

Льстец моей ленивой музы!

Ах, какие снова узы

На меня ты наложил?

Ты мою сонливу «Лету»

В Иордан преобратил

И, смеяся, мне, поэту,

Так кадилом накалил,

Что я в сладком упоеньи,

Позабыв стихотворенья,

Задремал и видел сон:

Будто светлый Аполлон

И меня, шалун мой милой,

На берег реки унылой

Со стихами потащил

И в забвеньи потопил!

***
Любовь в челноке

Месяц плавал над рекою,

Всё спокойно! Ветерок

Вдруг повеял, и волною

Принесло ко мне челнок.

Мальчик в нем сидел прекрасный;

Тяжким правил он веслом.

«Ах, малютка мой несчастный!

Ты потонешь с челноком!»

— «Добрый путник, дай помогу;

Я не справлю, сидя в нем.

На — весло! и понемногу

Мы к ночлегу доплывем».

Жалко мне малютки стало;

Сел в челнок — и за весло!

Парус ветром надувало,

Нас стрелою понесло.

И вдоль берега помчались,

По теченью быстрых вод;

А на берег собирались

Стаей нимфы в хоровод.

Резвые смеялись, пели

И цветы кидали в нас;

Мы неслись, стрелой летели..

О беда! О страшный час!..

Я заслушался, забылся,

Ветер с моря заревел —

Мой челнок о мель разбился,

А малютка… улетел!

Кое–как на голый камень

Вышел, с горем пополам;

Я обмок — а в сердце пламень:

Из беды опять к бедам!

Всюду нимф ищу прекрасных,

Всюду в горести брожу,

Лишь в мечтаньях сладострастных

Тени милых нахожу.

Добрый путник! в час погоды

Не садися ты в челнок!

Знать, сии опасны воды;

Знать, малютка… страшный бог!
***
Мадагаскарская песня

Как сладко спать в прохладной тени,

Пока долину зной палит

И ветер чуть в древесной сени

Дыханьем листья шевелит!

Приближьтесь, жены, и, руками

Сплетяся дружно в легкий круг,

Протяжно, тихими словами

Царя возвеселите слух!

Воспойте песни мне девицы,

Плетущей сети для кошниц,

Или как, сидя у пшеницы,

Она пугает жадных птиц.

Как ваше пенье сердцу внятно,

Как негой утомляет дух!

Как, жены, издали приятно

Смотреть на ваш сплетенный круг!

Да тихи, медленны и страстны

Телодвиженья будут вновь,

Да всюду, с чувствами согласны,

Являют негу и любовь!

Но ветр вечерний повевает,

Уж светлый месяц над рекой,

И нас у кущи ожидает

Постель из листьев и покой.
***
Мадригал Мелине, которая называла себя нимфою

Ты нимфа Ио, — нет сомненья!

Но только… после превращенья!

Мадригал новой Сафе

Ты — Сафо, я — Фаон, — об этом и не спорю,

Но, к моему ты горю,

Пути не знаешь к морю.

***

Меня преследует судьба,

Как будто я талант имею!

Она, известно вам, слепа;

Но я в глаза ей молвить смею:

«Оставь меня, я не поэт,

Я не ученый, не профессор;

Меня в календаре в числе счастливцев нет,

Я — отставной асессор!»
***

Мечта

Подруга нежных Муз, посланница небес,

Источник сладких дум и сердцу милых слез,

Где ты скрываешься, Мечта, моя богиня?

Где тот счастливый край, та мирная пустыня

К которым ты стремишь таинственный полет!

Иль дебри любишь ты, сих грозных скал хребет

Где ветр порывистый и бури шум внимаешь?

Иль в Муромских лесах задумчиво блуждаешь

Когда на западе зари мерцает луч,

И хладная луна выходит из-за туч?

Или, влекомая чудесным обаяньем

В места, где дышит все любви очарованьем

Под тенью яворов ты бродишь по холмам

Студеной пеною Воклюза орошенным?

Явись, богиня, мне, и с трепетом священным

Коснуся я струнам

Тобой одушевленным

Явися! ждет тебя задумчивый Пиит,

В безмолвии ночном седящий у лампады

Явись и дай скусить сердечныя отрады!

Любимца твоего, любимца Аонид,

И горесть сладостна бывает:

Он в горести мечтает.

То вдруг он пренесен во Сельмские леса,

Где ветр шумит, ревет гроза

Где тень Оскарова, одетая туманом,

По небу стелется над пенным океаном.

То, с чашей радости в руках,

Он с Бардами поет: и месяц в облаках,

И Кромлы шумный лес безмолвно им внимает.

И эхо по горам песнь звучну повторяет.

Или в полночный час

Он слышит Скальдов глас

Прерывистый и томный.

Зрит: юноши безмолвны,

Склоняся на щиты, стоят кругом костров,

Зажженных в поле брани;

И древний царь певцов

Простер на арфу длани,

Могилу указав, где вождь героев спит.

«Чья тень, чья тень,— гласит

В священном исступленьи,-

Там с девами плывет в туманных облаках?

Все ты младый Иснель, иноплеменных страх,

Днесь падший на сраженья!

Мир, мир тебе, герой!

Твоей секирою стальной

Пришельцы гордые разбиты!

Но сам ты пал на грудах тел,

Пал витязь знаменитый

Под тучей вражьих стрел!..

Ты пал! И над тобой посланницы небесны,

Валкирии прелестны

На белых, как снега Биармии, конях.

С златыми копьями в руках

В безмолвии спустились!

Коснулись до зениц копьем своим, и вновь

Глаза твои открылись!

Течет по жилам кровь

Чистейшего эфира,

И ты, бесплошый дух,

В страны безвестны мира

Летишь стрелой… и вдруг —

Открылись пред тобой те радужны чертоги,

Где уготовали для сонма храбрых боги

Любовь и вечный пир.

При шуме горних вод и тихострунных лир,

Среди полян и свежих сеней,

Ты будешь поражать там скачущих еленей

И златорогих серн.

Склонясь на злачный дерн,

С дружиною младою,

Там снова с арфой золотою

В восторге Скальд поет

О славе древних лет,

Поет, и храбрых очи

Как звезды тихой ночи,

Утехою блестят.

Но вечер притекает.

Час неги и прохлад,

Глас Скальда замолкает.

Замолк — и храбрых сонм

Идет в Оденов дом,

Где дочери Веристы,

Власы свои душисты

Раскинув по плечам,

Прелестницы младые,

Всегда полунагие,

На пиршества гостям

Обильны яства носят

И пить умильно просят

Из чаши сладкий мед…»—

Так древний Скальд поет,

Лесов и дебрей сын угрюмый:

Он счастлив, погрузясь о счастьи в сладки думы!

О, сладкая Мечта! О, неба дар благой!

Средь дебрей каменных, средь ужасов природы

Где плещут о скалы Ботнические воды,

В краях изгнанников… я счастлив был тобой

Я счастлив был, когда в моем уединеньи

Над кущей рыбаря, в час полночи немой

Раздастся ветров свист и вой,

И в кровлю застучит и град, и дождь осенний.

Тогда на крылиях Мечты

Летал я в поднебесной,

Или, забывшися на лоне красоты,

Я сон вкушал прелестной

И, счастлив наяву, был счастлив и в мечтах!

Волшебница моя! дары твои бесценны

И старцу в лета охлажденны,

С котомкой нищему и узнику в цепях.

Заклепы страшные с замками на дверях,

Соломы жесткий пук, свет бледный пепелища,

Изглоданный сухарь, мышей тюремных пища,

Сосуды глиняны с водой,-

Все, все украшено тобой!…

Кто сердцем прав, того ты ввек не покидаешь:

За ним во все страны летаешь

И счастием даришь любимца своего.

Пусть миром позабыт! Что нужды для него?

Но с ним задумчивость, в день пасмурный,

осенний,

На мирном ложе сна,

В уединенной сени,

Беседует одна.

О, тайных слез неизъяснима сладость

Что пред тобой сердец холодных радость,

Веселий шум и блеск честей

Тому, кто ничего не ищет под луною,

Тому, кто сопряжен душою

С могилою давно утраченных друзей!

Кто в жизни не любил?

Кто раз не забывался,

Любя, мечтам не предавался

И счастья в них не находил?

Кто в час глубокой ночи,

Когда невольно сон смыкает томны очи,

Всю сладость не вкусил обманчивой мечты?

Теперь, любовник, ты

На ложе роскоши с подругой боязливой,

Ей шепчешь о любви и пламенной рукой

Снимаешь со груди ее покров стыдливой,

Теперь блаженствуешь и счастлив ты — Мечтой!

Ночь сладострастия тебе дает призраки

И нектаром любви кропит ленивы маки.
***

Мечтание — душа Поэтов и стихов

И едкость сильная веков

Не может прелестей лишить Анакреона,

Любовь еще горит во пламенных мечтах
***
Любовницы Фаона

А ты, лежащий на цветах

Меж Нимф и сельских Граций.

Певец веселия, Гораций!

Ты сладостно мечтал,

Мечтал среди пиров и шумных, и веселых

И смерть угрюмую цветами увенчал!

Как часто в Тибуре, в сих рощах устарелых

На скате бархатных лугов,

В счастливом Тибуре, в твоем уединеньи,

Ты ждал Глицерию, и в сладостном забвеньи

Томимый негою на ложе из цветов,

При воскурении мастик благоуханных,

При пляске Нимф венчанных,

Сплетенных в хоровод

При отдаленном шуме

В лугах журчащих вод,

Безмолвен, в сладкой думе

Мечтал… и вдруг, Мечтой

Восторжен сладострастной,

У ног Глицерии стыдливой и прекрасной

Победу пел любви

Над юностью беспечной

И первый жар в крови,

И первый вздох сердечной

Счастливец! воспевал

Цитерские забавы

И все заботы славы

Ты ветрам отдавал!

Ужели в истинах печальных

Угрюмых тоиков и скучных мудрецов,

Сидящих в платьях погребальных

Между обломков и гробов,

Найдем мы жизни нашей сладость?-

От них, я вижу, радость

Летит, как бабочка, от терновых кустов,

Для них нет прелести и в прелестях природы

Им девы не поют, сплетяся в хороводы:

Для них как для слепцов,

Весна без радости и лето без цветов…

Увы! но с юностью исчезнут и мечтанья.

Исчезнут Граций лобызанья,

Надежда изменит и рой крылатых снов.

Увы! там нет уже цветов,

Где тусклый опытность светильник зажигает,

И время старости могилу открывает.

Но ты — пребудь верна, живи еще со мной!

Ни свет ни славы блеск пустой,

Ничто даров твоих для сердца не заменит!

Пусть дорого глупец сует блистанье ценит.

Лобзая прах златый у мраморных палат,-

Но я и счастлив, и богат,

Когда снискал себе свободу и спокойство.

А от сует ушел забвения тропой!

Пусть будет навсегда со мной

Завидное Поэтов свойство:

Блаженство находить в убожестве Мечтой!

Их сердцу малость драгоценна.

Как пчелка, медом отягченна,

Летает с травки на цветок,

Считая морем ручеек,

Так хижину свою Поэт дворцом считает

И счастлив — он мечтает.
***
Мои пенаты

Послание к Жуковскому и Вяземскому

Отечески Пенаты,

О пестуны мои!

Вы златом не богаты,

Но любите свои

Норы и темны кельи,

Где вас на новосельи,

Смиренно здесь и там

Расставил по углам;

Где странник я бездомный,

Всегда в желаньях скромный,

Сыскал себе приют.

О боги! будьте тут

Доступны, благосклонны!

Не вина благовонны,

Не тучный фимиам

Поэт приносит вам;

Но слезы умиленья,

Но сердца тихий жар,

И сладки песнопенья,

Богинь пермесских дар!

О Лары! уживитесь

В обители моей,

Поэту улыбнитесь —

И будет счастлив в ней!..

В сей хижине убогой

Стоит перед окном

Стол ветхий и треногой

С изорванным сукном.

В углу, свидетель славы

И суеты мирской,

Висит полузаржавый

Меч прадедов тупой;

Здесь книги выписные,

Там жесткая постель —

Все утвари простые,

Все рухлая скудель!

Скудель!.. Но мне дороже,

Чем бархатное ложе

И вазы богачей!..

Отеческие боги!

Да к хижине моей

Не сыщет ввек дороги

Богатство с суетой;

С наемною душой

Развратные счастливцы,

Придворные друзья

И бледны горделивцы,

Надутые князья!

Но ты, о мой убогой

Калека и слепой,

Идя путем–дорогой

С смиренною клюкой,

Ты смело постучися,

О воин, у меня,

Войди и обсушися

У яркого огня.

О старец, убеленный

Годами и трудом,

Трикраты уязвленный

На приступе штыком!

Двуструнной балалайкой

Походы прозвени

Про витязя с нагайкой,

Что в жупел и в огни

Летал перед полками,

Как вихорь на полях,

И вкруг его рядами

Враги ложились в прах!..

И ты, моя Лилета,

В смиренной уголок

Приди под вечерок

Тайком переодета!

Под шляпою мужской

И кудри золотые

И очи голубые

Прелестница, сокрой!

Накинь мой плащ широкой,

Мечом вооружись

И в полночи глубокой

Внезапно постучись…

Вошла — наряд военный

Упал к ее ногам,

И кудри распущенны

Взвевают по плечам,

И грудь ее открылась

С лилейной белизной:

Волшебница явилась

Пастушкой предо мной!

И вот с улыбкой нежной

Садится у огня,

Рукою белоснежной

Склонившись на меня,

И алыми устами,

Как ветер меж листами,

Мне шепчет: «Я твоя,

Твоя, мой друг сердечный!..»

Блажен, в сени беспечной,

Кто милою своей,

Под кровом от ненастья,

На ложе сладострастья,

До утренних лучей

Спокойно обладает,

Спокойно засыпает

Близь друга сладким сном!..

Уже потухли звезды

В сиянии дневном,

И пташки теплы гнезды,

Что свиты под окном,

Щебеча покидают

И негу отрясают

Со крылышек своих;

Зефир листы колышет,

И все любовью дышит

Среди полей моих;

Все с утром оживает,

А Лила почивает

На ложе из цветов…

И ветер тиховейный

С груди ее лилейной

Сдул дымчатый покров….

И в локоны златые

Две розы молодые

С нарциссами вплелись;

Сквозь тонкие преграды

Нога, ища прохлады,

Скользит по ложу вниз…

Я Лилы пью дыханье

На пламенных устах,

Как роз благоуханье,

Как нектар на пирах!..

Покойся, друг прелестный,

В объятиях моих!

Пускай в стране безвестной,

В тени лесов густых,

Богинею слепою

Забыт я от пелен:

Но дружбой и тобою

С избытком награжден!

Мой век спокоен, ясен;

В убожестве с тобой

Мне мил шалаш простой;

Без злата мил и красен

Лишь прелестью твоей!

Без злата и честей

Доступен добрый гений

Поэзии святой,

И часто в мирной сени

Беседует со мной.

Небесно вдохновенье,

Порыв крылатых дум!

(Когда страстей волненье

Уснет… и светлый ум,

Летая в поднебесной,

Земных свободен уз,

В Аонии прелестной

Сретает хоры муз!)

Небесно вдохновенье,

Зачем летишь стрелой,

И сердца упоенье

Уносишь за собой?

До розовой денницы

В отрадной тишине,

Парнасские царицы,

Подруги будьте мне!

Пускай веселы тени

Любимых мне певцов,

Оставя тайны сени

Стигийских берегов

Иль области эфирны,

Воздушною толпой

Слетят на голос лирный

Беседовать со мной!..

И мертвые с живыми

Вступили в хор един!..

Что вижу? ты пред ними,

Парнасский исполин,

Певец героев, славы,

Вслед вихрям и громам,

Наш лебедь величавый,

Плывешь по небесам.

В толпе и муз и граций,

То с лирой, то с трубой,

Наш Пиндар, наш Гораций,

Сливает голос свой.

Он громок, быстр и силен,

Как Суна средь степей,

И нежен, тих, умилен,

Как вешний соловей.

Фантазии небесной

Давно любимый сын,

То повестью прелестной

Пленяет Карамзин;

То мудрого Платона

Описывает нам,

И ужин Агатона,

И наслажденья храм,

То древню Русь и нравы

Владимира времян,

И в колыбели славы

Рождение славян.

За ними сильф прекрасный,

Воспитанник харит,

На цитре сладкогласной

О Душеньке бренчит;

Мелецкого с собою

Улыбкою зовет,

И с ним, рука с рукою,

Гимн радости поет!..

С эротами играя,

Философ и пиит,

Близь Федра и Пильпая

Там Дмитриев сидит;

Беседуя с зверями

Как счастливый дитя,

Парнасскими цветами

Скрыл истину шутя.

За ним в часы свободы

Поют среди певцов

Два баловня природы,

Хемницер и Крылов.

Наставники–пииты,

О Фебовы жрецы!

Вам, вам плетут хариты

Бессмертные венцы!

Я вами здесь вкушаю

Восторги пиерид,

И в радости взываю:

О музы! я пиит!

А вы, смиренной хаты

О Лары и Пенаты!

От зависти людской

Мое сокройте счастье,

Сердечно сладострастье

И негу и покой!

Фортуна, прочь с дарами

Блистательных сует!

Спокойными очами

Смотрю на твой полет:

Я в пристань от ненастья

Челнок мой проводил,

И вас, любимцы счастья,

Навеки позабыл…

Но вы, любимцы славы,

Наперсники забавы,

Любви и важных муз,

Беспечные счастливцы,

Философы–ленинцы,

Враги придворных уз,

Друзья мои сердечны!

Придите в час беспечный

Мой домик навестить —

Поспорить и попить!

Сложи печалей бремя,

Жуковский добрый мой!

Стрелою мчится время,

Веселие стрелой!

Позволь же дружбе слезы

И горесть усладить,

И счастья блеклы розы

Эротам оживить.

О Вяземский! цветами

Друзей твоих венчай,

Дар Вакха перед нами:

Вот кубок — наливай!

Питомец муз надежный,

О Аристиппов внук!

Ты любишь песни нежны

И рюмок звон и стук!

В час неги и прохлады

На ужинах твоих

Ты любишь томны взгляды

Прелестниц записных.

И все заботы славы,

Сует и шум, и блажь,

За быстрый миг забавы

С поклонами отдашь.

О! дай же ты мне руку,

Товарищ в лени мой,

И мы…. потопим скуку

В сей чаше золотой!

Пока бежит за нами

Бог времени седой

И губит луг с цветами

Безжалостной косой,

Мой друг! скорей за счастьем

В путь жизни полетим;

Упьемся сладострастьем,

И смерть опередим;

Сорвем цветы украдкой

Под лезвием косы,

И ленью жизни краткой

Продлим, продлим часы!

Когда же парки тощи

Нить жизни допрядут

И нас в обитель нощи

Ко прадедам снесут,—

Товарищи любезны!

Не сетуйте о нас,

К чему рыданья слезны,

Наемных ликов глас?

К чему сии куренья

И колокола вой,

И томны псалмопенья

Над хладною доской?

К чему?… Но вы толпами

При месячных лучах

Сберитесь и цветами

Усейте мирный прах;

Иль бросьте на гробницы

Богов домашних лик,

Две чаши, две цевницы,

С листами повилик;

И путник угадает

Без надписей златых,

Что прах тут почивает

Счастливцев молодых!
***
Мой гений

О, память сердца! Ты сильней

Рассудка памяти печальной

И часто сладостью твоей

Меня в стране пленяешь дальной.

Я помню голос милых слов,

Я помню очи голубые,

Я помню локоны златые

Небрежно вьющихся власов.

Моей пастушки несравненной

Я помню весь наряд простой,

И образ милый, незабвенный,

Повсюду странствует со мной.

Хранитель гений мой – любовью

В утеху дан разлуке он;

Засну ль?– приникнет к изголовью

И усладит печальный сон.
***
Из Парни

Неверный друг и вечно милый!

Зарю моих счастливых дней

И слезы радости и клятвы легкокрылы —

Всё время унесло с любовию твоей!

И всё погибло невозвратно,

Как сладкая мечта, как утром сон приятный!

Но всё любовью здесь исполнено моей

И клятвы страшные твои напоминает.

Их помнят и леса, их помнит и ручей,

И эхо томное их часто повторяет.

Взгляни: здесь в первый раз я встретился с тобой,

Ты здесь, подобная лилее белоснежной,

Взлелеянной в садах Авророй и весной,

Под сенью безмятежной,

Цвела невинностью близ матери твоей.

Вот здесь я в первый раз вкусил надежды сладость;

Здесь жертвы приносил у мирных алтарей.

Когда твою грозила младость

Болезнь жестокая во цвете погубить,

Здесь клялся, милый друг, тебя не пережить!

Но с новой прелестью ты к жизни воскресала

И в первый раз «люблю», краснеяся, сказала

(Тому сей дикий бор немой свидетель был.)

Твоя рука в моей то млела, то пылала,

И первый поцелуй с душою душу слил.

Там взор потупленный назначил мне свиданье

В зеленом сумраке развесистых древес,

Где льется в воздухе сирен благоуханье

И облако цветов скрывает свод небес;

Там ночь ненастная спустила покрывало,

И страшно загремел над нами ярый гром;

Всё небо в пламени зарделося кругом,

И в роще сумрачной сверкало.

Напрасно! ты была в объятиях моих,

И к новым радостям ты воскресала в них!

О пламенный восторг! О страсти упоенье!

О сладострастие… себя, всего забвенье!

С ее любовию утраченны навек!

Вы будете всегда изменнице упрек.

Воспоминанье ваше,

От времени еще прелестнее и краше,

Ее преступное блаженство помрачит

И сердцу за меня коварному отмстит

Неизлечимою, жестокою тоскою.

Так! всюду образ мой увидишь пред собою,

Не в виде прежнего любовника в цепях,

Который с нежностью сквозь слезы упрекает

И жребий с трепетом читает

В твоих потупленных очах.

Нет, в лютой ревности карая преступленье,

Явлюсь как бледное в полуночь привиденье,

И всюду следовать я буду за тобой:

В безмолвии лесов, в полях уединенных,

В веселых пиршествах, тобой одушевленных,

Где юность пылкая и взор считает твой.

В глазах соперника, на ложе Гименея —

Ты будешь с ужасом о клятвах вспоминать;

При имени моем, бледнея,

Невольно трепетать.

Когда ж безвременно с полей кровавой битвы,

К Коциту позовет меня судьбины глас,

Скажу: «Будь счастлива» в последний жизни час, —

И тщетны будут все любовника молитвы!
***
По чести, мудрено в санях или верхом,

Когда кричат: «марш, марш, слушай!» кругом,

Писать тебе, мой друг, посланья…

Нет! Музы, убоясь со мной свиданья,

Честненько в Петербург иль Бог знает куда

Изволили сокрыться.

А мне без них беда!

Кто волком быть привык, тому не разучиться

По-волчьи и ходить, и лаять завсегда.

Частенько, погрузясь в священну думу,

Не слыша барабанов шуму,

И крику резкого осанистых стрелков,

Я крылья придаю моей ужасной кляче

И прямо — на Парнас! — или иначе,

Не говоря красивых слов,

Очутится пред мной печальная картина:

Где ветр со всех сторон в разбиты окна дует

И где любовницу, нахмурясь, кот целует,

Там финна бедного сума

С усталых плеч валится,

Несчастный к уголку садится

И, слезы утерев раздранным рукавом,

Догладывает хлеб мякинный и голодный…

Несчастный сын страны холодной!

Он с голодом, войной и русскими знаком!
***
Прерву теперь молчания узы

Для друга сердца моего.

Давно ты от ленивой музы,

Давно не слышал ничего.

И можно ль петь моей цевнице

В пустыне дикой и пустой,

Куда никак нельзя царице

Поэзии прийти младой?

И мне ли петь под гнетом рока,

Когда меня судьба жестока

Лишила друга и родни?..

Пусть хладные сердца одни

Средь моря бедствий засыпают

И взор спокойно обращают

На гробы ближних и друзей,

На смерть, на клевету жестоку,

Ползущу низкою змией,

Чтоб рану нанести жестоку

И непорочности самой.

Но мне ль с чувствительной душой

Быть в мире зол спокойной жертвой

И клеветы, и разных бед?..

Увы! я знаю, что сей свет

Могилой создан нам отверстой,

Куда падет, сражен косой,

И царь с венчанною главой,

И пастырь, и монах, и воин!

Ужели я один достоин

И вечно жить, и быть блажен?

Увы! здесь всяк отягощен

Ярмом печали и цепями,

Которых нам по смерть руками,

Столь слабыми, нельзя сложить.

Но можно ль их, мой друг, влачить

Без слез, не сокрушась душевно?

Скорее морем льзя безбедно

На валкой ладие проплыть,

Когда Борей расширит крылы,

Без ветрил, снастей и кормила,

И к небу взор не обратить…

Я плачу, друг мой, здесь с тобою,

А время молнией летит.

Уж месяц светлый надо мною

Спокойно в озеро глядит,

Всё спит под кровом майской нощи,

Едва ли водопад шумит,

Безмолвен дол, вздремали рощи,

В которых луч луны скользит

Сквозь ветки, на землю склоненны.

И я, Морфеем удрученный,

Прерву цевницы скорбный глас

И, может, в полуночный час

Тебя в мечте, мой друг, познаю

И раз еще облобызаю…
***
Ужели слышать всё докучный барабан?

Пусть дружество еще, проникнув тихим гласом,

Хотя на час один соединит с Парнасом

Того, кто невзначай Ареев вздел кафтан

И с клячей величавой

Пустился кое-как за славой.
***
На поэмы Петру Великому

Не странен ли судеб устав!

Певцы Петра — несчастья жертвы:

Наш Пиндар кончил жизнь, поэмы не скончав,

Другие живы все, но их поэмы мертвы!
***

На развалинах замка в Швеции

Уже светило дня на западе горит

И тихо погрузилось в волны!..

Задумчиво луна сквозь тонкий пар глядит

На хляби и брега безмолвны.

И всё в глубоком сне поморие кругом.

Лишь изредка рыбарь к товарищам взывает,

Лишь эхо глас его протяжно повторяет

В безмолвии ночном.

Я здесь, на сих скалах, висящих над водой,

В священном сумраке дубравы

Задумчиво брожу и вижу пред собой

Следы протекших лет и славы:

Обломки, грозный вал, поросший злаком ров,

Столбы и ветхий мост с чугунными цепями,

Твердыни мшистые с гранитными зубцами

И длинный ряд гробов.

Всё тихо: мертвый сон в обители глухой.

Но здесь живет воспоминанье:

И путник, опершись на камень гробовой,

Вкушает сладкое мечтанье.

Там, там, где вьется плющ по лестнице крутой,

И ветр колышет стебль иссохшия полыни,

Где месяц осребрил угрюмые твердыни

Над спящею водой, —

Там воин некогда, Одена храбрый внук,

В боях приморских поседелый,

Готовил сына в брань, и стрел пернатых пук,

Броню заветну, меч тяжелый

Он юноше вручил израненной рукой,

И громко восклицал, подняв дрожащи длани:

«Тебе он обречен, о Бог, властитель брани,

Всегда и всюду твой!

А ты, мой сын, клянись мечем своих отцов

И Гелы клятвою кровавой

На западных струях быть ужасом врагов

Иль пасть, как предки пали, с славой!»

И пылкий юноша меч прадедов лобзал

И к персям прижимал родительские длани,

И в радости, как конь при звуке новой брани,

Кипел и трепетал.

Война, война врагам отеческой земли! —

Суда наутро восшумели.

Запенились моря, и быстры корабли

На крыльх бури полетели!

В долинах Нейстрии раздался браней гром,

Туманный Альбион из края в край пылает,

И Гела день и ночь в Валкалу провождает

Погибших бледный сонм.

Ах, юноша! спеши к отеческим брегам,

Назад лети с добычей бранной;

Уж веет кроткий ветр вослед твоим судам,

Герой, победою избранный!

Уж скальды пиршество готовят на холмах.

Зри: дубы в пламени, в сосудах мед сверкает,

И вестник радости отцам провозглашает

Победы на морях.

Здесь, в мирной пристани, с денницей золотой

Тебя невеста ожидает,

К тебе, о юноша, слезами и мольбой

Богов на милость преклоняет…

Но вот в тумане там, как стая лебедей,

Белеют корабли, несомые волнами;

О, вей, попутный ветр, вей тихими устами

В ветрила кораблей!

Суда у берегов, на них уже герой

С добычей жен иноплеменных;

К нему спешит отец с невестою младой

И лики скальдов вдохновенных.

Красавица стоит, безмолвствуя, в слезах,

Едва на жениха взглянуть украдкой смеет,

Потупя ясный взор, краснеет и бледнеет,

Как месяц в небесах…

И там, где камней ряд, седым одетый мхом,

Помост обрушенный являет,

Повременно сова в безмолвии ночном

Пустыню криком оглашает, —

Там чаши радости стучали по столам,

Там храбрые кругом с друзьями ликовали,

Там скальды пели брань, и персты их летали

По пламенным струнам.

Там пели звук мечей и свист пернатых стрел,

И треск щитов, и гром ударов,

Кипящу брань среди опустошенных сел

И грады в зареве пожаров;

Там старцы жадный слух склоняли к песне сей,

Сосуды полные в десницах их дрожали,

И гордые сердца с восторгом вспоминали

О славе юных дней.

Но всё покрыто здесь угрюмой ночи мглой,

Всё время в прах преобратило!

Где прежде скальд гремел на арфе золотой,

Там ветер свищет лишь уныло!

Где храбрый ликовал с дружиною своей,

Где жертвовал вином отцу и богу брани,

Там дремлют, притаясь, две трепетные лани

До утренних лучей.

Где ж вы, о сильные, вы, галлов бич и страх,

Земель полнощных исполины,

Роальда спутники, на бренных челноках

Протекши дальные пучины

Где вы, отважные толпы богатырей,

Вы, дикие сыны и брани и свободы,

Возникшие в снегах, средь ужасов природы,

Средь копий, средь мечей?

Погибли сильные! Но странник в сих местах

Не тщетно камни вопрошает

И руны тайные, преданья на скалах

Угрюмой древности, читает.

Оратай ближних сел, склонясь на посох свой,

Гласит ему: «Смотри, о сын иноплеменный,

Здесь тлеют праотцов останки драгоценны:

Почти их гроб святой!»
***

На свет и на стихи

Он злобой адской дышит;

Но в свете копит он грехи

И вечно рифмы пишет…
***
На смерть И.П. Пнина

Que vois-je, c’en est fait;

je t’embrasse, et tu meurs.

Voltaire*

Где друг наш? Где Певец? Где юности красы?

Увы исчезло все под острием косы!

Любимца нежных Муз осиротела лира,

Замолк певец: он был, как мы, лишь странник мира!

Нет друга нашего его навеки нет!

Недолго мир им украшался:

Завял, увы, как майский цвет,

И жизни на заре с друзьями он расстался!

Пнин чувствам дружества с восторгом предавался;

Несчастным не одно он золото дарил…

Что в золоте одном? Он слезы с ними лил.

Пнин был согражданам полезен,

Пером от злой судьбы невинность защищал,

В беседах дружеских любезен,

Друзей в родных он обращал.

И мы теперь, друзья, вокруг его могилы

Объемлем только хладный прах.

Твердим с тоской и во слезах:

Покойся в мире друг наш милый.

Питомец Граций, Муз, ты жив у нас

в сердцах!

Когда в последний раз его мы обнимали,

Казалось, с нами мир грустил,

И сам Амур в печали

Светильник погасил:

Не кипарисну ветвь унылу,

Но розу на его он положил могилу.
***

На смерть Лауры

Из Петрарки {*}

Колонна гордая! о лавр вечнозеленый!

Ты пал! — и я навек лишен твоих прохлад!

Ни там, где Инд живет, лучами опаленный,

Ни в хладном Севере для сердца нет отрад!

Всё смерть похитила, всё алчная пожрала —

Сокровище души, покой и радость с ним!

А ты, земля, вовек корысть не возвращала,

И мертвый нем лежит под камнем гробовым!

Всё тщетно пред тобой — и власть, и волхованья…

Таков судьбы завет!.. Почто ж мне доле жить?

Увы, чтоб повторять в час полночи рыданья

И слезы вечные на хладный камень лить!

Как сладко, жизнь, твое для смертных обольщенье!

Я в будущем мое блаженство основал,

Там пристань видел я, покой и утешенье —

И всё с Лаурою в минуту потерял!
***
На смерть супруги Ф.Ф.Кокошкина

Nell’eta sua piu bella e piu fiorita…

…E viva, e bella al ciel salita.

Petrarca*

Нет подруги нежной, нет прелестной Лилы!

Все осиротело!

Плачь, любовь и дружба, плачь, Гимен унылый!

Счастье улетело!

Дружба, ты всечасно радости цветами

Жизнь ее дарила;

Ты свою богиню с воплем и слезами

В землю положила.

Ты печальны тисы, кипарисны лозы

Насади вкруг урны!

Пусть приносит юность в дар чистейший слезы

И цветы лазурны!

Все вокруг уныло! Чуть зефир весенний

Памятник лобзает;

Здесь, в жилище плача, тихий смерти гений

Розу обрывает.

Здесь Гимен прикован, бледный и безгласный,

Вечною тоскою,

Гасит у гробницы свой светильник ясный

Трепетной рукою!
***

Надежда

Мой дух! доверенность к творцу!

Мужайся; будь в терпеньи камень.

Не он ли к лучшему концу

Меня провел сквозь бранный пламень?

На поле смерти чья рука

Меня таинственно спасала

И жадный крови меч врага,

И град свинцовый отражала?

Кто, кто мне силу дал сносить

Труды, и глад, и непогоду, –

И силу – в бедстве сохранить

Души возвышенной свободу?

Кто вел меня от юных дней

К добру стезею потаенной

И в буре пламенных страстей

Мой был вожатый неизменной?

Он! Он! Его все дар благой!

Он есть источник чувств высоких,

Любви к изящному прямой

И мыслей чистых и глубоких!

Все дар его, и краше всех

Даров – надежда лучшей жизни!

Когда ж узрю спокойный брег,

Страну желанную отчизны?

Когда струей небесных благ

Я утолю любви желанье,

Земную ризу брошу в прах

И обновлю существованье?
***
Надпись для гробницы дочери Малышевой

О! милый гость из отческой земли!

Молю тебя: заметь сей памятник безвестный:

Здесь матерь и отец надежду погребли;

Здесь я покоюся, младенец их прелестный.

Им молви от меня: «Не сетуйте, друзья!

Моя завидна скоротечность;

Не знала жизни я,

И знаю вечность».
***
Надпись к портрету графа Буксгевдена

Премудро создан я, могу на Вас сослаться:

Могу чихнуть, могу зевнуть;

Я просыпаюся, чтобы заснуть,

И сплю, чтоб вечно просыпаться.
***
Надпись к портрету графа Эммануила Сен-При

От родины его отторгнула судьбина;

Но лилиям отцов он всюду верен был:

И в нашем стане воскресил

Баярда древний дух и доблесть Дюгесклина.
***
Надпись к портрету Н. Н.

И телом и душой ты на Амура схожа:

Коварна и умна и столько же пригожа.
***
Надпись на гробе пастушки

Подруги милые! в беспечности игривой

Под плясовой напев вы резвитесь в лугах

И я, как вы, жила в Аркадии счастливой,

И я, на утре дней, в сих рощах и лугах

Минутны радости вкусила;

Любовь в мечтах златых мне счастие сулила;

Но что ж досталось мне в сих радостных местах?—

Могила!
***
Новый род смерти

За чашей пуншевой в политику с друзьями

Пустился Бавий наш, присяжный стихотвор.

Одомаратели все сделались судьями,

И каждый прокричал свой умный приговор,

Как ныне водится, Наполеону:

«Сорвем с него корону!»

— «Повесим!»— «Нет, сожжем!»

— «Нет, это жестоко… в Казну отвезем

И медленным отравим ядом».

— «Очнется!»— «Как же быть?»

—«Пускай истает гладом!»

—«От жажды!..» — «Нет!» —

вскричал насмешливый Филон,—

Нет! с большей лютостью дни изверга скончайте!

На Эльбе виршами до смерти зачитайте,

Ручаюсь: с двух стихов у вас зачахнет он!»
***

О Бенитцком

Пусть мигом догорит

Его блестящая лампада;

В последний час его бессмертье озарит:

Бессмертье — пылких душ надежда и награда!
***
Об А. И. Тургеневе

Ему ли помнить нас

На шумной сцене света?

Он помнит лишь обеда час

И час великий комитета!

Оцените статью
Добавить комментарий

Этот сайт защищен reCAPTCHA и применяются Политика конфиденциальности и Условия обслуживания Google.