Стихи Владимира Владимировича Маяковского

Стихи

Стихи Владимира Владимировича Маяковского — это всегда что-то неожиданное, непредсказуемое и в то же время мощное как удар молотом. Невероятное сочетание слов и ритма бьет пронзительно, и попадает точно в цель. Маяковский писал о многом, но главной темой, вокруг которого строилось все его творчество, было государство и все, что с ним связанно. Именно поэтому, у него так много стихов о политике, разных странах, городах, войне, революции и людях, которые во всем это принимали участие. Именно его произведения призывали к борьбе за страну, к трудовым подвигам ради счастливого будущего. Не забыл поэт выразить в своих стихах и отношение к религии.

Приятного чтения!
Пустота…
Летите,
в звезды врезываясь.
Ни тебе аванса,
ни пивной.
Трезвость.
Нет, Есенин,
это
не насмешка.
В горле
горе комом —
не смешок.
Вижу —
взрезанной рукой помешкав,
собственных
костей
качаете мешок.
— Прекратите!
Бросьте!
Вы в своем уме ли?
Дать,
чтоб щеки
заливал
смертельный мел?!
Вы ж
такое
загибать умели,
что другой
на свете
не умел.
Почему?
Зачем?
Недоуменье смяло.
Критики бормочут:
— Этому вина
то…
да се…
а главное,
что смычки мало,
в результате
много пива и вина.—
Дескать,
заменить бы вам
богему
классом,
класс влиял на вас,
и было б не до драк.
Ну, а класс-то
жажду
заливает квасом?
Класс — он тоже
выпить не дурак.
Дескать,
к вам приставить бы
кого из напостов —
стали б
содержанием
премного одаренней.
Вы бы
в день
писали
строк по сто,
утомительно
и длинно,
как Доронин.
А по-моему,
осуществись
такая бредь,
на себя бы
раньше наложили руки.
Лучше уж
от водки умереть,
чем от скуки!
Не откроют
нам
причин потери
ни петля,
ни ножик перочинный.
Может,
окажись
чернила в «Англетере»,
вены
резать
не было б причины.

Подражатели обрадовались:
бис!
Над собою
чуть не взвод
расправу учинил.
Почему же
увеличивать
число самоубийств?
Лучше
увеличь
изготовление чернил!
Навсегда
теперь
язык
в зубах затворится.
Тяжело
и неуместно
разводить мистерии.
У народа,
у языкотворца,
умер
звонкий
забулдыга подмастерье.
И несут
стихов заупокойный лом,
с прошлых
с похорон
не переделавши почти.
В холм
тупые рифмы
загонять колом —
разве так
поэта
надо бы почтить?
Вам
и памятник еще не слит,—
где он,
бронзы звон
или гранита грань?—
а к решеткам памяти
уже
понанесли
посвящений
и воспоминаний дрянь.
Ваше имя
в платочки рассоплено,
ваше слово
слюнявит Собинов
и выводит
под березкой дохлой —
«Ни слова,
о дру-уг мой,
ни вздо-о-о-о-ха».
Эх,
поговорить бы иначе
с этим самым
с Леонидом Лоэнгринычем!
Встать бы здесь
гремящим скандалистом:
— Не позволю
мямлить стих
и мять!—
Оглушить бы
их
трехпалым свистом
в бабушку
и в бога душу мать!
Чтобы разнеслась
бездарнейшая погань,
раздувая
темь
пиджачных парусов,
чтобы
врассыпную
разбежался Коган,
встреченных
увеча
пиками усов.
Дрянь
пока что
мало поредела.
Дела много —
только поспевать.
Надо
жизнь
сначала переделать,
переделав —
можно воспевать.
Это время —
трудновато для пера,
но скажите,
вы,
калеки и калекши,
где,
когда,
какой великий выбирал
путь,
чтобы протоптанней
и легше?
Слово —
полководец
человечьей силы.
Марш!
Чтоб время
сзади
ядрами рвалось.
К старым дням
чтоб ветром
относило
только
путаницу волос.

Для веселия
планета наша
мало оборудована.
Надо
вырвать
радость
у грядущих дней.
В этой жизни
помереть
не трудно.
Сделать жизнь
значительно трудней.

***
В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста,
не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил.
Мама, сестры и товарищи, простите – это не способ
(другим не советую), но у меня выходов нет.
Лиля – люби меня.
Товарищ правительство, моя семья – это Лиля Брик,
мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская.
Если ты устроишь им сносную жизнь – спасибо.
Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся.

Как говорят –
«инцидент исперчен»,
любовная лодка
разбилась о быт.
Я с жизнью в расчете
и не к чему перечень
взаимных болей,
бед
и обид.

Счастливо оставаться.
Владимир М а я к о в с к и й.

***
Рабочий России,
красный рыцарь,
вновь предлагает Европе мириться.
Их дипломаты
задумались горько.
Рабочий Антанты!
Решенье ускорь-ка!

*

Под кровли хижин
и дворцам
под арки
Роста разносит
новогодние подарки.
Меньшевикам,
чтоб могли хвастнуть обновой,
резолюцию дадим
не прошлогоднюю, а новую.
Всей буржуазной и белой тле
подарим
по новенькой
пеньковой петле.
Колчаку,
чтоб в Байкале не утоп зря,
два подарим спасательных пузыря.
Рабочим Европы
принесем в подарок
этот флаг.
Красив и ярок!
А нам,
богаче раз во сто́,
красноармеец
сам
подарит Ростов.

*

все руки тянутся к вам,
ждут:
революция?
Не она ли?
Не красная ль
к нам
идет Москва,
звеня в Интернационале?!
Известие за известием,
баррикады,
борьба…
Забастовка железнодорожных линий…
Увидели в Берлине большевика, а не раба.
Бьют буржуев в Берлине.
Ломая границ узы,
шагая горами веков,
и к вам придет, французы,
красная правда большевиков.
Все к большевизму ведут пути,
не уйти из-под красного вала,
коммуне по Англии неминуемо пройти,
рабочие выйдут из подвалов.
Что́
для правды
волн ворох,
что́ ей верст мерка!
В Америку придет коммуна.
Как порох,
вспыхнет рабочая Америка.
Есть ли страна, где рабочих нет,
где нет труда и капитала?!
Рабочее сердце
в каждой стране
большевистская правда напитала.
Не пощадит никого удар;
дней пройдет гряда,
и будут жить
под властью труда
все страны и все города.
Наши века.
Наши года.
Не страшны никакие узы.
Нашу правду,
как солнце,
никогда
ни один не задует толстопузый!

*

«Нам бы лишь кулич воскрести, —
а там хоть трава не расти, —
скулит спекулянт, — Деникин, воскреси́!»
Кукиш воскрес, чтоб не было спеси́.
«Учредилка, воскресни!» — меньшевик орать готов…
Стоит крест на нем тяжелый, 97 пудов.
«Коммуна воскресла, — поют рабочие, —

расступись перед нами, которые прочие
!..
»

*

Между народами лед ломай.
Символ братства — рабочий май.
Глубже
борозды
на полях вздымай,
символ сева крестьянину — май.
Трудовыми знаменами небосвод занимай,
для работницы день веселия — май.
Нынче шторы в окне не подымай,
весть о гибели для буржуев — май.
Хочешь есть?
Себя
трудиться подымай,
дармоеду-помещику
тяжкий праздник — май.
Мрачен
барыне
пролетарский май.
На работу иди,
бархат-шелк снимай.
Маялся рабочий,
а теперь
себя буржуй помай.
Спекулянтам
не в праздник — праздник май!

*

С винтовкой без книги нет побед.
Натворишь оружием всяких бед.
Без глаз не нацелишься,
не подымай рук!
Только зря перестреляешь
всех вокруг.
Подстрелишь невиновного, а тот, кто нужен,
без всякой помехи продолжает ужин.
А снял безграмотности повязку — и, ага!
Сразу рабочий увидел врага!
Зря, буржуй, подымаешь вой,
непримирим враг классовой:
в руке винтовка, в другой —
книга, —
вот
вооружение
против капиталова ига.

*

У рабочих Европы
от ярма
на шее пена.
А Шейдеманы и Каутские
успокаивают: «Не возмущайтесь,
освободитесь постепенно».
Смирились,
подавили рабочие ропот.
Стонет
под капиталистами
рабочая Европа.
Пролетарии,
не стойте, глазки пуча, —
идите в ряды мирового Всевобуча!
Чтоб петля
еще не стала у́же,
пролетарии Европы,
беритесь за оружие —
рабочие знамена взвивая ало,
объединитесь под сводом III Интернационала.

*

Чтоб вышел путь
совершенно ровным,
надо мелким щебнем посыпать ров нам.
Ров заполните —
и открыты пути,
можете
свободно
в Коммуну идти!

*

Крестьяне!
Вы только должны быть рады,
если за хлебом
продовольственные
придут отряды.
Как белогвардейцы, хлеб не отнимаем мы —
хлеб,
который дан,
рабочим голодным пойдет в города.
Фабрики задымят.
Лишь рабочий насытится,
новенькие косы заблестят,
засияет утварь,
горы навалятся ситца!!!
Крестьянин,
ждать не будешь долго,
рабочий долго не задержит долга!
И вместо жизни теперешней —
в старье и в грязи,
будет жизнь такая,
что хоть рот разинь!
Вот почему,
если красный просит
пуд,
давай тридцать, —
всё возвратится тебе сторицей!

*

Будем ли
знамя
выше поднять стараться,
будем ли
в ногу идти
в рядах демонстрации,
будем ли
слушать ораторов речи,
в театрах ли проведем вечер
и с песнями разойдемся, —
этого мало, —
чтоб не выпало знамя,
а маячило ало,
чтоб всё закрепить,
которое добыто,
панщина,
баронщина
должна быть добита!
В Октябрьскую годовщину
ширится клятва:
добить врага революции проклятого.
Все объединимся
в грозной решимости:
барона и пана
вымести!

Красный командир

*

Текст, соответствующий в «окне» Роста № 455 рисункам 5 и 6

Только мы научим, кто враг, кто друг;
на буржуев — сабли наших рук!
Офицер,
запомни — трудящихся щит ты!
Ты учишься
только
для их защиты!

«Голой рукой нас не возьмешь!..»

Голой рукой

нас не возьмешь!

*

Деникина день
сосчитан.
Красная Армия —
красный еж —
верная
наша
защита.
Голой рукой
нас не возьмешь!
Час Колчака
сосчитан.
Красная Армия —
красный еж —
лучшая
наша
защита.
Голой рукой
нас не возьмешь!
Товарищи,
все за оружие!
Красная Армия —
красный еж —
железная сила содружия.

*

Плачет сухарева рать, —
где теперь мильоны драть…
А в сторонке
встал рабочий,
встал рабочий
и хохочет…
Смейся всяк,
кто нищ и гол, —
в Сухаревку —
вбили кол!

А вот, а вот, подходи, народ: ты не знаешь о взаимопомощи декрета? подходи и обмозгуй это

*

Нового инвентаря самая малость.
А старье
поразломалось.
Но и то, что есть,
настоящий урожай не может принесть.
Что толку в инвентаре,
ежели он
неправильно меж крестьянами распылен?
У одного семян не мало,
засеял бы,
да лошадь взяла и пала.
А у другого — лошадь,
и лишь
все семена перегрызла мышь.
А у третьего
нечем поживиться и мыши,
весь инвентарь —
двое детишек.
И сели трое —
к дяде дядя,
на незапаханное поле глядя.
Что же, товарищи, делать тут?
Соединить семена,
лошадь
и труд.
Объединись же,
если ты не туп и глуп,
в ряды сельхозгрупп.
Общим инвентарем заработаешь по декрету,
глядишь —
и урожай сам-тридцать к лету.
Орудия не отбираются,
ты
их
даешь лишь на время работ полевых.
И еще за то,
что дал эту лошадь
или машину ту —
и тебе вознагражденье
и фураж скоту.

Если вы не знаете об урегулировании оплаты декрета, осмотрите это:

*

Чтоб труд рабочего
был оплачен,
намучаешься,
прямо хоть растекайся в плаче.
Советский бюрократ —
хоть тут
рабочему
подгадить рад.
«Вы, говорит, плату получить не хотите ль?
А почему
не подписался
Петров письмоводитель?

А это чья подпись
?..

Ивановой, секретарши
?..

Не допущу:
ищите секретаря постарше!
Подписи-то те,
да не та печать!
Не угодно ли сн ачала бегать начать».
Походивши
2-3 месяца,
впору повеситься.
По последнему декрету —
должны уничтожить волокиту эту.
Кто увеличил производительность
трудом личным,
тому
и заработок
будет увеличенным.
Чтоб работа
без задержек
могла идти,
работу сделанную
без задержек оплати!

Товарищи, у нас газет мало!

*

Текст, соответствующий рисунку 5 «окна» ГПП № 178

А после передает жене газету.
Говорит,
передавая
газету эту:

Береги газету,
газет мало!
Возвращай в учреждение,
если из учреждения попала.

При свободной торговле особенно смотреть надо

Смотрите, чтоб сторож, который стережет,
не похрапывал вот этак вот!
Ворующего — в Чека!
Насидится он —
и к вору
и к посреднику
строг закон.

*

Хлеб буржуй протянет. —
Смотрите, нет ли у тли
в другой руке
пеньковой петли.
Только брат рабочий да крестьянин брат
помочь голодающему брату рад.

***
Сорвете производство —
пятилетку провороните.
Гудки,
гудите
во все пары.
На важнейшем участке,
на важнейшем фронте —
опасность,
отступление,
прорыв.
Враг
разгильдяйство
не сбито начисто.
Не дремлет
неугомонный враг.
И вместо
высокого,
настоящего качества —
порча,
бой,
брак.
Тонет
борьба,
в бумажки канув.
Борьбу
с бюрократом

ставьте на ноги

*

.

Не дадим,
чтоб для каких-то
бюрократов-болванов
ухудшилось
качество
болванки.
Поход
на себестоимость
заводами начат,
скоро ль
на лопатки
цены положите?
Цены
металлов
прыгают и скачут,
скачут
вверх,
как хорошие лошади.
Брось
не скрепленное
делом
пустословие!
Не сиди
у инструкций в тени.
Чем жаловаться
на
«объективные условия»,
сам
себя подтяни.
Назвался
«ударник»
и ждешь оваций.
Слова —
на кой они лях!
Товарищ,
выйди
соревноваться
не в вызовах,
а
в делах.
Партиец,
не жалуйся
на свое неуменье,
задумайся,
профсоюзная головка.
Срыв
промфинплана
преступен
не менее,
чем спячка
в хлебозаготовках.
Кривая прогулов
снизилась,
спала.
Заметно
и простому глазу.
Но мало того,
что прогулов мало! —
И труд
используй
до отказу.
Сильным
средством
лечиться надо,
наружу
говор скрытненький!
Примите
против
внутренних неполадок
внутреннее
лекарство

самокритики.

Иди,
работа,
ровно и планно.
Разводите
все пары!
В прорванных
цифрах
промфинплана
забьем,
заполним прорыв!

***
Попами
столетия
гудят с колоколен:
«Растите, дети,
резвитесь на воле.
Пусть ходят
плети
по спинам
голи.
Растите, дети,
резвитесь на воле.
Пусть мрак безрассветен,
пусть выкрики боли —
растите, дети,
резвитесь на воле».
Словом,
детеныш,
будьте цветочком.
Благоухайте мамаше
и —
точка!
Товарищ
второй ступени,
плюнь на такое пение!
Мы сомкнутым строем
в коммуну идем
и старые,
и взрослые,
и дети.
Товарищ подросток,
не будь дитем,
а будь —
борец
и деятель!

***
В известном октябре
         известного годика
у мадам
   реквизнули
           шубку из котика.
Прождав Колчака,
       оттого и потом
простилась
    мадам
       со своим мантом.
Пока
    добивали
      деникинцев кучки,
мадам
  и жакет
      продала на толкучке.
Мадам ожидала,
       дождаться силясь,
и туфли,
   глядишь,
       у мадам износились.
Мадамью одежу
          для платья удобного
забыли мы?
    Ничего подобного!
Рубли
  завелись
      у рабочей дочки,
у пролетарки
     в красном платочке.
Пошла в Мосторг.
       В продающем восторге
ей
 жуткие туфли
      всучили в Мосторге.
Пошла в Москвошвей —
          за шубкой,
               а там ей
опять
  преподносят
        манто мадамье.
В Тэжэ завернула
       и выбрала красок
для губок,
    для щечек,
        для бровок,
             для глазок.
Из меха —
    смех
      накрашенным ротиком.
А шубка
   не котик,
       так — вроде котика.
И стал
  у честной
       рабочей дочки
вид,
 что у дамы
      в известном годочке.
Москвошвей —
         залежались
           котики и кошки.
В руки
   моды
     вожжи!
Не по одежке
     протягивай ножки,
а шей
  одежи
    по молодежи.

***
Готовь,
рабочий молодой,
себя к военной встрече.
И на воде
и под водой —
зажми
буржуя
крепче.
Для нас
прикрыт
банкирский шкаф —
и рубль
не подзаймёте.
Сидят
на золотых мешках
Антантовские тети.
Пугая
вражьи корабли,
гудком
разиньте глотку,
на комсомольские рубли
мы
выстроим подлодку.
Гони буржуй
на рыбий пир —
у океана в яме.
Корабль
буржуевый
топи
рабочими рублями!

***
Нос на квинте,
      щелки-глазки,
грусть в походке,
       мрачный видик.
Петр Иванович Салазкин —
от природы
    самокритик.
Пристает
       ко всем,
       сипя:
— Сбоку,
        спереди гляжу ли,
должен
   вам
    раскрыть себя,
я —
 бродяга,
     вор
      и жулик.
Пасть —
      не пожелать врагу, —
мямлит
   он
    в своем кругу,
в гладь
   зеркал
     уныло глядя, —
с этой мордой
      я
         могу
зверски
   превратить в рагу
даже
 собственного дядю.
Разве
    освещает ум
пару глазок,
     тупо зрячих?
Ясно —
   мне
     казенных сумм
не доверишь.
     Я
      растрачу.
Посмотрите
       мне
          в глаза —
не в лицо гляжу,
       а мимо.
Я,
    как я уже сказал,
безусловно
    подхалима!
Что за рот, —
     не рот,
        а щель.
Пальцы потные
         червятся.
Я — холуй,
    и вообще
жажду
  самобичеваться. —

А на самом деле он
зря грустит,
    на облик плача.
Петр Иваныч
     наделен
уймой
  самых лучших качеств.
Зубы — целы.
      Все сполна.
Солнцем
    лысина лоснится,
превосходная спина,
симпатичные
      ресницы.
— Петр Иваныч,
       меньше прыти,
оглядитесь,
    мрачный нытик!
Нет ли
   черт
    приятных
         сзади?
Нам ведь
      нужен
      самокритик,
а не
 самоистязатель!

***
Вперед
   тракторами по целине!
Домны
   коммуне
      подступом!
Сегодня
   бейся, революционер,
на баррикадах
      производства.
Раздувай
    коллективную
          грудь-меха,
лозунг
   мчи

    по рабочим взводам

*

.

От ударных бригад

*

          к ударным цехам
от цехов
      к ударным заводам.
Вперед,
   в египетскую
         русскую темь,
как
 гвозди,
    вбивай
       лампы!
Шаг держи!
    Не теряй темп!
Перегнать
    пятилетку
        нам бы.
Распрабабкиной техники
          скидывай хлам.
Днепр,
   турбины
         верти по заводьям.
От ударных бригад
          к ударным цехам,
от цехов
      к ударным заводам.
Вперед!
   Коммуну
       из времени
            вод
не выловишь
     золото-рыбкою.
Накручивай,
       наворачивай ход
без праздников —
       непрерывкою.
Трактор
   туда,
        где корпела соха,
хлеб
 штурмуй
        колхозным
          походом.
От ударных бригад
          к ударным цехам,
от цехов
      к ударным заводам.
Вперед
   беспрогульным
            гигантским ходом!
Не взять нас
       буржуевым гончим!
Вперед!
   Пятилетку
       в четыре года
выполним,
    вымчим,
           закончим.
Электричество
      лей,
          река-лиха!
Двигай фабрики
          фырком зловодым.
От ударных бригад
          к ударным цехам,
от цехов
      к ударным заводам.
Энтузиазм,
     разрастайся и длись
фабричным
     сиянием радужным.
Сейчас
   подымается социализм
живым,

   настоящим,

           правдошним.
Этот лозунг
    неси
       бряцаньем стиха,
размалюй
    плакатным разводом.
От ударных бригад
          к ударным цехам,
от цехов —
    к ударным заводам.

***
Мы выбили
     белых
       орлов да ворон,
в боях
  по степям пролетали.
На новый
    ржаной
       недосеянный фронт —

*

   вставай, пролетарий.
Довольно
        по-старому
         землю копать
да гнуть
   над сохою
       спини́щи.
Вперед, 25!
    Вперед, 25!
Стальные
    рабочие тыщи.
Не жди,
   голодая,
       кулацких забот,
не жди
   избавления с неба.
Колхоз
   голодуху
      мешками забьет,
мешками
      советского хлеба.
На лошадь
    стальную
        уверенно сядь,
на пашне
    пыхти, тракторище.
Вперед, 25!
     Вперед, 25!
Стальные

   *

Батрак
  и рабочий —
        по крови родня,
на фронте
    смешались костями.
Рабочий,
       батрак,
       бедняк
          и средняк —
построим
    коммуну крестьян мы.
Довольно
    деревне
       безграмотной спать
да богу
   молиться о пище.
Вперед, 25!
    Вперед, 25!
Стальные
    рабочие тыщи.
Враги наступают,
       покончить пора
с их бандой
    попово-кулачьей.
Пусть в тысячи сил
          запыхтят трактора
наместо
   заезженной клячи.
Кулак наготове —
       смотрите,
            опять
с обрезом
    задворками рыщет.
На фронт, 25!
     Вперед, 25!
Стальные
    рабочие тыщи.
Под жнейкой
     машинною,
          жатва, вались, —
пусть хлеб
    урожаится втрое!
Мы солнечный
      Ленинский социализм
на пашне
    советской
          построим.
Колхозом
    разделаем
        каждую пядь
любой
  деревушки разнищей.
Вперед, 25!
    Вперед, 25!
Стальные
    рабочие тыщи.

***
1

Следи за временем,
        за материалом,
              за собой!
На все —
    экономии о́тсвет.
И это будет
    последний и решительный бой
с потерями в производстве.

2

Каждая работница,
          каждый рабочий —
береги материалы!
       борись с порчей!

3

Где прогульщик?
       Жив Курилка!
В дымной гуще
      торчит в курилке.

4

Лентяев и разгильдяев
            сметайте начисто!
Даешь
  работу
     высшего качества!

5

Того,
    кто любит водкой нализаться,
не проймет
     никакая рационализация.

6

Богомольных прогульщиков
            с Электрозавода вон.
Не меняй гудок
      на колокольный звон.

7

Смотри,
   чтоб время
        болтовней не тратили.
После работы
      наговоришься с приятелем.

8

Болтливость —
         растратчик рабочих часов.
В рабочее время —
        язык на засов.

***
1
А

Коммунизм
без учебы
не выстроишь никак.
Даешь
обученного кадровика.

Б

С неграмотным
социализма
не построишь
и в века,
даешь
обученного кадровика.

2

В хвосте у техники не волочись
для стройки великой
учись и учись!

***
1

   Помните —
мы работали
     без красок,
     без бумаги
   и
без художественных
        традиций
в десятиградусном
        морозе
         и
в дыму «буржуек»
         с
единственной целью —
отстоять Республику советов,
  помочь
  обороне,
  чистке,
  стройке.

2

Чтоб эта выставка
  стала полной —
   надо перенести сюда
   трамваи
    и
   поезда,
расписанные
  боевыми
  строками.
  Атаки,
  горланившие
  частушки.
   Заборы
   Стены
и
   флаги,
проходившие
   под
Кремлем,
раскидывая
   огонь
лозунгов.

***
Если
    блокада
         нас не сморила,
если
 не сожрала
          война горяча —
это потому,
    что примером,
             мерилом
было
    слово
    и мысль Ильича.
— Вперед
    за республику
          лавой атак!
На первый
    военный клич! —
Так
 велел
    защищаться
         Ильич.
Втрое,
  каждый
      станок и верстак,
работу
   свою
     увеличь!
Так
 велел
   работать
       Ильич.
Наполним
    нефтью
       республики бак!
Уголь,
  расти от добыч!
Так
 работать
       велел Ильич.
«Снижай себестоимость,
          выведи брак!» —
гудков
  вызывает
          зыч, —
так
 работать
       звал Ильич.
Комбайном
    на общую землю наляг.
Огнем
  пустыри расфабричь!
Так
 Советам
     велел Ильич.
Сжимай экономией
        каждый пятак.
Траты
  учись стричь, —
так
 хозяйничать
         звал Ильич.
Огнями ламп
     просверливай мрак,
республику
    разэлектричь, —
так
 велел
    рассветиться
         Ильич.
Религия — опиум,
       религия — враг,
довольно
    поповских притч, —
так
 жить
   велел Ильич.
Достань
   бюрократа
       под кипой бумаг,
рабочей
   ярости
      бич, —
так
 бороться
        велел Ильич.
Не береги
        от критики
         лак,
чин
 в оправданье
       не тычь, —
так
 велел
      держаться
          Ильич.
«Слева»
   не рви
      коммунизма флаг,
справа
   в уныньи не хнычь, —
так
 идти
      наказал Ильич.
Намордник фашистам!
         Довольно
             собак
спускать
      на рабочую «дичь»!
Так
 велел
      наступать Ильич.

Не хнычем,
    а торжествуем
             и чествуем.
Ленин с нами,
      бессмертен и величав,
по всей вселенной
          ширится шествие —
мыслей,
   слов
        и дел Ильича.

***
Хочется посмеяться.
        Но где
           да как?
Средство для бодрости —

           подписка на
Чудак
.

Над кем смеетесь?
       Смеетесь над кем?
Это
 подписчики

       узнают в
Чудаке
.

В бюрократа,
     рифма,
        вонзись, глубока!
Кто вонзит?

       Сотрудники
Чудака
.

Умри,
  подхалим,
       с эпиграммой в боку!
Подхалима
    сатирой

          распнем по
Чудаку
.

Протекция держится
         где
          и на ком?
Эту
 протекцию
      бомбардируем

               
Чудаком
.

Иди
 на вредителя
       лавой атак.
Кто застрельщик?
       Застрельщик —

             
Чудак
.

В поезде,
       в трамвае,
          на лыжах,
            на коньках,
тысячи
   угрюмых
       читателей и читах,
спешите!
      Просите
       контору «Огонька»:
«Скорей
   подпишите
          нас

            на
Чудака!»

***
Во весь
   медногорлый

         гудочный клич,

всеми
     раскатами
          тракторного храпа,
тебе,
    товарищ
      Владимир Ильич,
сегодня
   республика
           делает рапорт.
Новь
    пробивается
       во все углы.
Строй старья —
       разболтан.
Обещаем тебе,
      работники иглы,
работники серпа
       и молота:
— Мы счистим подлиз
          и вредителей слизь,
мы труд
   разупорствуем
            втрое,
но твой
   человеческий
         социализм
на всей
   планете
      построим!

***
1

Убирайте комнату,
          чтоб она блестела.
В чистой комнате —
         чистое тело.

2

Воды —
      не бойся,
       ежедневно мойся.

3

Зубы
    чисть дважды,
каждое утро
       и вечер каждый.

4

Курить —
    бросим.
Яд в папиросе.

5

То, что брали
чужие рты,
в свой рот
не бери ты.

6

Ежедневно
    обувь и платье
чисть и очищай
         от грязи и пятен.

7

Культурная привычка,
            приобрети ее —
ходи еженедельно в баню
          и меняй белье.

8

Долой рукопожатия!
         Без рукопожатий
встречайте друг друга
         и провожайте.

9

Проветрите комнаты,
         форточки открывайте
перед тем
    как лечь
       в свои кровати.

10

Не пейте
      спиртных напитков.
Пьющим — яд,
      окружающим — пытка.

11

Затхлым воздухом —
         жизнь режем.
Товарищи,
    отдыхайте
         на воздухе свежем.

12

Товарищи люди,
на пол не плюйте.

13

Не вытирайся
      полотенцем чужим,
могли
  и больные
       пользоваться им.

14

Запомните —
надо спать
в проветренной комнате.

15

Будь аккуратен,
забудь лень,
чисть зубы
каждый день.

16

На улице были?
Одежду и обувь
очистьте от пыли.

17

Мойте окна,
       запомните это,
окна — источник
       жизни и света.

18

Товарищи,
    мылом и водой
мойте руки
    перед едой.

19

Запомните вы,
      запомни ты —
пищу приняв,
      полощите рты.

20

Грязь
     в желудок
      идет с едой,
мойте
  посуду
     горячей водой.

21

Фрукты
   и овощи
         перед
         едой
мойте
     горячей водой.

22

Нельзя человека
       закупорить в ящик,
жилище проветривай
         лучше и чаще.

23

Вытрите ноги!!!
          забыли разве, —
несете с улицы
      разную грязь вы.

24

Хоть раз в неделю,
          придя домой, —
горячей водой
      полы помой.

25

Болезни и грязь
         проникают всюду.
Держи в чистоте
       свою посуду.

26

Во фруктах и овощах
         питательности масса.
Ешьте больше зелени
         и меньше мяса.

27

Лишних вещей
      не держи в жилище —
станет сразу
    просторней и чище.

28

Чадят примуса, —
       хозяйки, запомните:
нельзя
  обед
    готовить
        в комнате.

29

Держите чище
свое жилище.

30

Каждое жилище
          каждый житель
помещение
    в сохранности держите.

31

Товарищ!
    да приучись ты
          держать жилище
                  опрятным и чистым.

32

С одежды грязь
         доставляется на дом.
Одетому лежать
       на кровати не надо.

33

Хозяйка,
      помни о правиле важном:
Мети жилище
      способом влажным.

34

Раз в неделю,
      никак не реже,
белье постельное
       меняй на свежее.

35

Не стирайте в комнате,
             могут от сырости
грибы и мокрицы
       в комнате вырасти.

***
1
Из-за неполадок на заводе
несознательный рабочий
драку заводит.
Долой
с предприятий
кулачные бои!
Суд разберет
обиды твои.

2
Притеснения на заводе
и непорядок всякий
выясняй в месткоме,
а не заводи драки.

3
Опытные рабочие,
не издевайтесь
над молодыми.
Молодого рабочего
обучим и подымем.

4
Долой
безобразников
по женской линии.
Парней-жеребцов
зажмем в дисциплине.

5
Антисемиту
не место у нас —
все должны
работой сравняться.
У нас
один рабочий класс
и нет
никаких наций.

6
Хорошего спеца
производство заботит.
Товарищ
спецу
помоги в работе.

7
Надо
квалификацию
поднять рабочему.
Каждый спец
обязан помочь ему.

8
Не спи на работе!
Работник этакий
может продрыхнуть
все пятилетки.

9
Долой того,
кто на заводе
частную мастерскую
себе заводит.

10
Заводы — наши.
Долой кражи!
У наших заводов
встанем на страже.

11
Болтливость —
растрата
рабочих часов!
В рабочее время —
язык на засов!

12
Прогульщика-богомольца
выгоним вон!
Не меняй гудок
на колокольный звон!

13
Долой пьянчуг!
С пьянчугой с таким
перержавеют
и станут станки.

14
В маленьком стакане,
в этом вот,
может утонуть
огромный завод.
Из рабочей гущи
выгоним пьющих.

15
Разгильдяев
с производства гони.
Наши машины
портят они.

16
Чтоб работа шла
продуктивно и гладко,
выполняй правила
внутреннего распорядка.

17
Перед машиной
храбриться нечего —
следи
за безопасностью
труда человечьего.

18
В общей работе
к дисциплине привыкни.
Симулянта
разоблачи
и выкинь.

19
Не опаздывай
ни на минуту.
Злостных
вон!
Минуты сложатся —
убытку миллион.

20
Долой хулиганов!
Один безобразник
портит всем
и работу
и праздник.

21
Непорядки
надо
разбирать по праву,
долой с предприятий
кулачную расправу.

22
Каждый
должен
помочь стараться
техническому персоналу
и администрации.

23
Не издевайся на заводе
над тем, кто слаб,
Оберегайте слабого
от хулиганских лап.

24
Вызов за вызовом,
по заводам лети!
Вступай в соревнование,
за коллективом коллектив!
Встают заводы,
сильны и стройны.
Рабочий океан
всколыхнулся низом.
Пятилетка —
это рост
благосостояния страны.
Это пять километров
по пути в коммунизм.

25
Хулиганство на производстве
наносит удар
всей дисциплине
нашего труда.

26
Больше дела!
Меньше фраз!
Напряжем в соревнованьи
силищу масс!
Но мало
одних
человеческих сил —
рационализацию
в производство вноси!

27
Поднять квалификацию
требует пятилетка!
Учись работать —
точно и метко!

28
Праздник прошел —
настал понедельник.
Работать пора!
Вставай, бездельник!

29
Идут рабочие кадры молодежи
на смену уставшим в трудовом бою.
Отдохни, если ты до старости дожил,
государство обеспечит старость твою.

30
На заводе симулянт-ловкач
работу гонит чуть не вскачь.
Заработав побольше,
открывает склянку,
кислотой растравляет
пустяковую ранку.
Калека такой,
получив бюллетень,
правит для себя
и хату и плетень.
Симулянта-бюллетенщика с предприятия вон!
Нашу страхкассу обкрадывает он!

31
Заметил
неправильность —
не трепли языком.
Кончил работу —
сообщи в завком.

32
Увидел недостатки —
про себя не таи.
Недостатки товарища —
недостатки твои.
Дружбу — так
понимать нужно:
общие недостатки
исправим дружно.

33
Долой пьяниц!
— заявим громко. —
От пьяниц
только
хулиганство и поломка.

34
Где прогульщик?
Жив Курилка!
В табачной гуще
сидит в курилке.
Без лишних слов
бросайте курево,
Миллионы часов
за зря не прокуривай!

35
Видишь
этих ждущих кучки?
Это
рабочие
ждут получки.
Требуй
каждый,
кто с этим знаком,
чтоб лучше
получки
наладил завком!

36
Только
белогвардейской своре
выгодно
рабочий класс поссорить.
Грязные пятна,
погромщики
и
антисемиты
будут
с предприятий
счищены и смыты.

37
Без техники
втрое
над работой потеем.
Товарищ,
и в технике
будь грамотеем.

***
Уважаемые
товарищи потомки!
Роясь
в сегодняшнем
окаменевшем г…,
наших дней изучая потемки,
вы,
возможно,
спросите и обо мне.
И, возможно, скажет
ваш ученый,
кроя эрудицией
вопросов рой,
что жил-де такой
певец кипяченой
и ярый враг воды сырой.
Профессор,
снимите очки-велосипед!
Я сам расскажу
о времени
и о себе.
Я, ассенизатор
и водовоз,
революцией
мобилизованный и призванный,
ушел на фронт
из барских садоводств
поэзии —
бабы капризной.
Засадила садик мило,
дочка,
дачка,
водь

и гладь

*

сама садик я садила,

сама буду поливать

*

.

Кто стихами льет из лейки,
кто кропит,
набравши в рот —
кудреватые Митрейки,

мудреватые Кудрейки

*

кто их к черту разберет!
Нет на прорву карантина —
мандолинят из-под стен:
«Тара-тина, тара-тина,

т-эн-н…»

*

Неважная честь,
чтоб из этаких роз
мои изваяния высились
по скверам,
где харкает туберкулез,
где б… с хулиганом
да сифилис.
И мне
агитпроп
в зубах навяз,
и мне бы
строчить
романсы на вас —
доходней оно
и прелестней.
Но я
себя
смирял,
становясь
на горло
собственной песне.
Слушайте,
товарищи потомки,
агитатора,
горлана-главаря.
Заглуша
поэзии потоки,
я шагну
через лирические томики,
как живой
с живыми говоря.
Я к вам приду
в коммунистическое далеко́
не так,
как песенно-есененный провитязь.
Мой стих дойдет
через хребты веков
и через головы
поэтов и правительств.
Мой стих дойдет,
но он дойдет не так, —
не как стрела
в амурно-лировой охоте,
не как доходит

*

и не как свет умерших звезд доходит.
Мой стих
трудом
громаду лет прорвет
и явится
весомо,
грубо,
зримо,
как в наши дни
вошел водопровод,
сработанный
еще рабами Рима.
В курганах книг,
похоронивших стих,
железки строк случайно обнаруживая,
вы
с уважением
ощупывайте их,
как старое,
но грозное оружие.
Я
ухо
словом
не привык ласкать;
ушку девическому
в завиточках волоска
с полупохабщины
не разалеться тронуту.
Парадом развернув
моих страниц войска,
я прохожу
по строчечному фронту.
Стихи стоят
свинцово-тяжело,
готовые и к смерти
и к бессмертной славе.
Поэмы замерли,
к жерлу прижав жерло
нацеленных
зияющих заглавий.
Оружия
любимейшего
род,
готовая
рвануться в гике,
застыла
кавалерия острот,
поднявши рифм
отточенные пики.
И все
поверх зубов вооруженные войска,
что двадцать лет в победах
пролетали,
до самого
последнего листка
я отдаю тебе,
планеты пролетарий.
Рабочего
громады класса враг —
он враг и мой,
отъявленный и давний.
Велели нам
идти
под красный флаг
года труда
и дни недоеданий.
Мы открывали
Маркса
каждый том,
как в доме
собственном
мы открываем ставни,
но и без чтения
мы разбирались в том,
в каком идти,
в каком сражаться стане.
Мы
диалектику
учили не по Гегелю.
Бряцанием боев
она врывалась в стих,
когда
под пулями
от нас буржуи бегали,
как мы
когда-то
бегали от них.
Пускай
за гениями
безутешною вдовой
плетется слава
в похоронном марше —
умри, мой стих,
умри, как рядовой,
как безымянные
на штурмах мерли наши!
Мне наплевать
на бронзы многопудье,
мне наплевать
на мраморную слизь.
Сочтемся славою —
ведь мы свои же люди, —
пускай нам
общим памятником будет
построенный
в боях
социализм.
Потомки,
словарей проверьте поплавки:

*

выплывут
остатки слов таких,
как «проституция»,
«туберкулез»,
«блокада».
Для вас,
которые
здоровы и ловки,
поэт
вылизывал
чахоткины плевки
шершавым языком плаката.
С хвостом годов
я становлюсь подобием
чудовищ
ископаемо-хвостатых.
Товарищ жизнь,
давай
быстрей протопаем,
протопаем
по пятилетке
дней остаток.
Мне
и рубля
не накопили строчки,
краснодеревщики
не слали мебель на́ дом.
И кроме
свежевымытой сорочки,
скажу по совести,
мне ничего не надо.
Явившись

*

идущих
светлых лет,
над бандой
поэтических
рвачей и выжиг
я подыму,
как большевистский партбилет,
все сто томов
моих
партийных книжек.

***
Граждане,
у меня
огромная радость.
Разулыбьте
сочувственные лица.
Мне
обязательно
поделиться надо,
стихами
хотя бы
поделиться.
Я
сегодня
дышу как слон,
походка
моя
легка,
и ночь
пронеслась,
как чудесный сон,
без единого
кашля и плевка.
Неизмеримо
выросли
удовольствий дозы.
Дни осени —
баней воняют,
а мне
цветут,
извините, —
розы,
и я их,
представьте,
обоняю.
И мысли
и рифмы
покрасивели
и особенные,
аж вытаращит
глаза
редактор.
Стал вынослив
и работоспособен,
как лошадь
или даже —
трактор.
Бюджет
и желудок
абсолютно превосходен,
укреплен
и приведен в равновесие.
Стопроцентная
экономия
на основном расходе —
и поздоровел
и прибавил в весе я.
Как будто
на язык
за кусом кус
кладут
воздушнейшие торта —
такой
установился
феерический вкус
в благоуханных
апартаментах
рта.
Голова
снаружи
всегда чиста,
а теперь
чиста и изнутри.
В день
придумывает
не меньше листа,
хоть Толстому
ноздрю утри.
Женщины
окружили,
платья испестря,
все
спрашивают
имя и отчество,
я стал
определенный
весельчак и остряк —
ну просто —
душа общества.
Я
порозовел
и пополнел в лице,
забыл
и гриппы
и кровать.
Граждане,
вас
интересует рецепт?
Открыть?
или…
не открывать?
Граждане,
вы
утомились от жданья,
готовы
корить и крыть.
Не волнуйтесь,
сообщаю:
граждане —
я
сегодня —
бросил курить.

***
Петр Иваныч,
      что такое?
Он,
 с которым
      не ужиться,
стал
 нежнее, чем левкои,
к подчиненным,
          к сослуживцам.
Целый день
    сидит на месте.
Надо вам
       или не надо,
проходите,
    прите,
       лезьте
сколько влезет —
       без доклада.
Весь
 бумажками окидан,
мыслит,
   выгнувшись дугой.
Скрылась
    к черту
       волокита
от энергии
    такой.
Рвет
 бумажки,
      мигом вызнав.
Тают,
     как от солнца иней.
Этих
    всех
    бюрократизмов
просто
   нету и в помине.
Свет
  в лице
     играет с тенью…
Где вы,
   кисть
         или резец?!
Нет
 названий
         поведенью,
поведенье —
      образец.
Целомудрен,
     — смейтесь, куры! —
Нету
 силы
    надивиться:
не плюет,
    не пьет,
           не курит
и
не смотрит на девиц он.
Петр Иваныч,
      что такое?
Кто
 подумать это мог!
Поведенье
    таковое
нам,
 простите,
      невдомек.
Что случилось
      с вами,
         милый?
Расцвели вы
        и взялись
с разутроенною силой
строить
   нам
    социализм.
Эти
 возгласы
      не в тон,
лоб
 в сомнении
      не тискай…
Что такое?
    Это —
       он
подтянулся
    перед чисткой.

***
Добьемся урожая мы —
втройне,
      земля,
      рожай!
Пожалте,
       уважаемый
товарищ урожай!
Чтоб даром не потели мы
по одному,
    по два —
колхозами,
    артелями
объединись, братва.
Земля у нас хорошая,
землица неплоха,
да надобно
    под рожь ее
заранее вспахать.
Чем жить, зубами щелкая
в голодные года,
с проклятою
        с трехполкою
покончим навсегда.
Вредителю мы
      начисто
готовим карачун.
Сметем с полей
         кулачество,
сорняк
   и саранчу.
Разроем складов завали.
От всех
   ответа ждем, —
чтоб тракторы
      не ржа́вел и
впустую под дождем.
Поля
    пройдут науку
под ветром-игруном…
Даешь
   на дружбу руку,
товарищ агроном!
Земля
   не хочет более
терпеть
   плохой уход, —
готовься,
       комсомолия,
в передовой поход.
Кончай
   с деревней серенькой,
вставай,
   который сер!
Вперегонки
      с Америкой
иди, СССР!
Добьемся урожая мы —
втройне,
       земля,
       рожай!
Пожалте,
        уважаемый
товарищ урожай!

***
Кипит, как чайник,
и кроет беспардонно
Кийс —
начальник
Таганского исправдома.
Но к старшим
у Кийса
подход
кисы.
Нежность в глазках.
Услужлив
и ласков.
Этому
Кийсу
потворствуют выси.
Знакомы густо
от ГУМЗ
до Наркомюста.
А товарищ Сотников
из маленьких работников.
Начальству
взирать ли
на мелких надзирателей?
Тем более,
если
служители мелкие
разоблачать полезли
начальника проделки?
И нач зубами
Кийса
в Сотникова вгрызся.
Кийс
под ласковость высей
докатился до точки.
Не пора ль
этой Кийсе
пообстричь коготочки,
чтоб этот
Кийс
умолк
и скис.

***
С интеллигентским
           обличием редьки
жили
    в России
      теоретики.
Сидя
    под крылышком
         папы да мамы,
черепа
   нагружали томами.
Понаучив
    аксиом
       и формул,
надевают
    инженерскую форму.
Живут, —
    возвышаясь
         чиновной дорогою,
машину
   перчаткой
       изредка трогая.
Достигнув окладов,
           работой не ранясь,
наяривает
    в преферанс.
А служба что?
      Часов потеря.
Мечта
   витает
      в высоких материях.
И вдруг
   в машине
       поломка простая, —
профессорские
      взъерошит пряди он,
и…
 на поломку
      ученый,
          растаяв,
смотрит так,
        как баран на радио.
Ты хочешь
    носить
       ученое имя —
работу
   щупай
      руками своими.
На книги
      одни —
       ученья не тратьте-ка.
Объединись,
       теория с практикой!

***
Мы строим коммуну,
         и жизнь
               сама
трубит
   наступающей эре.
Но между нами
         ходит

         Фома

*

и он
 ни во что не верит.
Наставь
   ему
    достижений любых
на каждый
    вкус
      и вид,
он лишь
   тебе
       половину губы
на достиженья —
       скривит.
Идем
    на завод
     отстроенный
           мы —
смирись
   перед ликом
         факта.
Но скептик
    смотрит
        глазами Фомы:
— Нет, что-то
      не верится как-то. —
Покажешь
    Фомам
       вознесенный дом
и ткнешь их
       и в окна,
         и в двери.
Ничем
   не расцветятся
         лица у Фом.
Взглянут —
    и вздохнут:
         «Не верим!»
Послушайте,
        вы,
       товарищ Фома!
У вас
    повадка плохая.
Не надо
   очень
         большого ума,
чтоб все
   отвергать
       и хаять.
И толк
   от похвал,
       разумеется, мал.
Но слушай,
    Фоминая шатия!
Уж мы
   обойдемся
       без ваших похвал —
вы только
    труду не мешайте.

***
Я волком бы
выгрыз
бюрократизм.
К мандатам
почтения нету.
К любым
чертям с матерями
катись
любая бумажка.
Но эту…
По длинному фронту
купе
и кают
чиновник
учтивый
движется.
Сдают паспорта,
и я
сдаю
мою
пурпурную книжицу.
К одним паспортам —
улыбка у рта.
К другим —
отношение плевое.
С почтеньем
берут, например,
паспорта
с двухспальным
английским левою.
Глазами
доброго дядю выев,
не переставая
кланяться,
берут,
как будто берут чаевые,
паспорт
американца.
На польский —
глядят,
как в афишу коза.
На польский —
выпяливают глаза
в тугой
полицейской слоновости —
откуда, мол,
и что это за
географические новости?
И не повернув
головы кочан
и чувств
никаких
не изведав,
берут,
не моргнув,
паспорта датчан
и разных
прочих
шведов,
И вдруг,
как будто
ожогом,
рот
скривило
господину.
Это
господин чиновник
берет
мою
краснокожую паспортину.
Берет —
как бомбу,
берет —
как ежа,
как бритву
обоюдоострую,
берет,
как гремучую
в 20 жал
змею
двухметроворостую.
Моргнул
многозначаще
глаз носильщика,
хоть вещи
снесет задаром вам.
Жандарм
вопросительно
смотрит на сыщика,
сыщик
на жандарма.
С каким наслажденьем
жандармской кастой
я был бы
исхлестан и распят
за то,
что в руках у меня
молоткастый,
серпастый
советский паспорт.
Я волком бы
выгрыз
бюрократизм.
К мандатам
почтения нету.
К любым
чертям с матерями
катись
любая бумажка.
Но эту…
Я
достаю
из широких штанин
дубликатом
бесценного груза.
Читайте,
завидуйте,
я —
гражданин
Советского Союза.

***
За море синеволное,
за сто земель
и вод
разлейся, песня-молния,
про пионерский слет.
Идите,
слов не тратя,
на красный
наш костер!
Сюда,
миллионы братьев!
Сюда,
миллион сестер!
Китайские акулы,
умерьте
вашу прыть, —
мы
с китайчонком-кули
пойдем
акулу крыть.
Веди
светло и прямо
к работе
и к боям,
моя
большая мама —
республика моя.
Растем от года к году мы,
смотри,
земля-старик, —
садами
и заводами
сменили пустыри.
Везде
родные наши,
куда ни бросишь глаз.
У нас большой папаша —
стальной рабочий класс.
Иди
учиться рядышком,
безграмотная старь.
Пора,
товарищ бабушка,
садиться за букварь.
Вперед,
отряды сжатые,
по ленинской тропе!
У нас
один вожатый —
товарищ ВКП.

***
Граждане,
    мне
      начинает казаться,
что вы
   недостойны
          индустриализации.
Граждане дяди,
         граждане тети,

Автодора

*

ради —

       куда вы прете?!
Сто́ит
  машине
      распрозаявиться —
уже
 с тротуара
      спорхнула девица.
У автомобильного
       у колесика
остановилась
         для пудрения носика.
Объедешь мостовою,
а рядом
   на лужище
с «Вечерней Москвою»
встал совторгслужащий.
Брови
  поднял,
из ноздри —
        волосья.
«Что
 сегодня
идет

 в «Коло́ссе»

*

?

Объехали этого,
       других догнали.
Идут
    какие-то
      две канальи.
Трепать
   галоши
походкой быстрой ли?
Не обернешь их,
и в ухо
       выстрелив.
Спешишь —
     не до шуток! —
и с прытью
    с блошиною
в людской
    в промежуток
вопьешься машиною.
И упрется
    радиатор
в покидающих театр.
Вам ехать надо?
         Что ж с того!
Прижат
   мужчина к даме,
идут
 по пузу мостовой
сомкнутыми рядами.
Во что лишь можно
(не язык —
    феерия!)
в момент
       обложена
вся шоферия.
Шофер
   столкновеньям
         подвел итог:
«Разинь
   гудок ли уймет?!
Разве
    тут
      поможет гудок?!
Не поможет
       и
      пулемет».
Чтоб в эту
    в самую
       в индустриализацию
веры
    шоферия
      не теряла,
товарищи,
    и в быту
       необходимо взяться
за перековку
        человеческого материала.

***
Он шел,
   держась
          за прутья перил,
сбивался
       впотьмах
          косоного.
Он шел
   и орал
      и материл
и в душу,
       и в звезды,
        и в бога.
Вошел —
    и в комнате
         водочный дух
от пьяной
    перенагрузки,
назвал
   мимоходом
       «жидами»
            двух
самых
  отъявленных русских.
Прогромыхав
      в ночной тишине,
встряхнув
    семейное ложе,
миролюбивой
      и тихой жене
скулу
    на скулу перемножил.
В буфете
      посуду
         успев истолочь
(помериться
       силами
          не с кем!),
пошел
   хлестать
      любимую дочь
галстуком
    пионерским.
Свою
    мебелишку
       затейливо спутав
в колонну
    из стульев
        и кресел,
коптилку —
    лампадку
        достав из-под спуда,
под матерь,
    под божью
            подвесил.
Со всей
   обстановкой
         в ударной вражде,
со страстью
       льва холостого
сорвал
   со стены
         портреты вождей
и кстати
   портрет Толстого.
Билет
  профсоюзный
        изодран в клочки,
ногою
  бушующей
       попран,
и в печку
    с размаха
        летят значки
Осавиахима

     и МОПРа

*

Уселся,
   смирив
      возбужденный дух, —
небитой
   не явится личности ли?
Потом
   свалился,
          вымолвив:
              «Ух,
проклятые черти,
       вычистили!!!»

***
По небу
   тучи бегают,
дождями
      сумрак сжат,
под старою
    телегою
рабочие лежат.
И слышит
    шепот гордый
вода
 и под
    и над:
«Через четыре
      года
здесь
    будет
    город-сад!»
Темно свинцовоночие,
и дождик
       толст, как жгут,
сидят
  в грязи
     рабочие,
сидят,
  лучину жгут.
Сливеют
    губы
      с холода,
но губы
   шепчут в лад:
«Через четыре
      года
здесь
    будет
    город-сад!»
Свела
     промозглость
          корчею —
неважный
    мокр
         уют,
сидят
     впотьмах
      рабочие,
подмокший
    хлеб
      жуют.
Но шепот
    громче голода —
он кроет
      капель
      спад:
«Через четыре
      года
здесь
    будет
    город-сад!»
Здесь
     взрывы закудахтают
в разгон
   медвежьих банд,
и взроет
   недра
      шахтою
стоугольный
        «Гигант».
Здесь
     встанут
      стройки
         стенами.
Гудками,
       пар,
      сипи.
Мы
 в сотню солнц
       мартенами
воспламеним
      Сибирь.
Здесь дом
    дадут
      хороший нам
и ситный
       без пайка,
аж за Байкал
       отброшенная
попятится тайга».
Рос
 шепоток рабочего
над темью
    тучных стад,
а дальше
      неразборчиво,
лишь слышно —
       «город-сад».
Я знаю —
    город
          будет,
я знаю —
    саду
     цвесть,
когда
    такие люди
в стране
      в советской
        есть!

***
Грудой дел,
       суматохой явлений
день отошел,
      постепенно стемнев.
Двое в комнате.
         Я
       и Ленин —
фотографией
     на белой стене.
Рот открыт
    в напряженной речи,
усов
    щетинка
      вздернулась ввысь,
в складках лба
      зажата
         человечья,
в огромный лоб
       огромная мысль.
Должно быть,
      под ним
            проходят тысячи…
Лес флагов…
        рук трава…
Я встал со стула,
       радостью высвечен,
хочется —
    идти,
      приветствовать,
             рапортовать!
«Товарищ Ленин,
       я вам докладываю
не по службе,
      а по душе.
Товарищ Ленин,
          работа адовая
будет
    сделана
        и делается уже.
Освещаем,
    одеваем нищь и о́голь,
ширится
      добыча
          угля и руды…
А рядом с этим,
          конешно,
          много,
много
  разной
     дряни и ерунды.
Устаешь
   отбиваться и отгрызаться.
Многие
   без вас
      отбились от рук.
Очень
  много
     разных мерзавцев
ходят
     по нашей земле
         и вокруг.
Нету
 им
   ни числа,
       ни клички,
целая
     лента типов
       тянется.
Кулаки
   и волокитчики,
подхалимы,
    сектанты
         и пьяницы, —
ходят,
   гордо
     выпятив груди,
в ручках сплошь
       и в значках нагрудных…
Мы их
   всех,
    конешно, скрутим,
но всех
   скрутить
       ужасно трудно.
Товарищ Ленин,
       по фабрикам дымным,
по землям,
    покрытым
         и снегом
             и жнивьём,
вашим,
   товарищ,
      сердцем
          и именем
думаем,
   дышим,
      боремся
          и живем!..»
Грудой дел,
    суматохой явлений
день отошел,
     постепенно стемнев.
Двое в комнате.
      Я
       и Ленин —
фотографией
     на белой стене.

***
Он вошел,
    склонясь учтиво.
Руку жму.
    — Товарищ —
          сядьте!
Что вам дать?
      Автограф?
          Чтиво?
— Нет.
   Мерси вас.
       Я —
            писатель.
— Вы?
   Писатель?
       Извините.
Думал —
    вы пижон.
        А вы…
Что ж,
  прочтите,
       зазвените
грозным
      маршем
       боевым.
Вихрь идей
    у вас,
       должно быть.
Новостей
    у вас
      вагон.
Что ж,
  пожалте в уха в оба.
Рад товарищу. —
       А он:
— Я писатель.
      Не прозаик.
Нет.
 Я с музами в связи. —
Слог
 изыскан, как борзая.
Сконапель

    ля поэзи́

*

.

На затылок
    нежным жестом
он
 кудрей
    закинул шелк,
стал
 барашком златошерстым
и заблеял,
    и пошел.
Что луна, мол,
      над долиной,
мчит
  ручей, мол,
       по ущелью.
Тинтидликал
     мандолиной,
дундудел виолончелью.
Нимб
  обвил
     волосьев копны.
Лоб
 горел от благородства.
Я терпел,
    терпел
       и лопнул
и ударил
      лапой
      о́б стол.
— Попрошу вас
          покороче.
Бросьте вы
    поэта корчить!
Посмотрю
    с лица ли,
        сзади ль,
вы тюльпан,
       а не писатель.
Вы,
 над облаками рея,
птица
  в человечий рост.
Вы, мусье,
    из канареек,
чижик вы, мусье,
       и дрозд.
В испытанье
     битв
       и бед
с вами,
   што ли,
      мы
       полезем?
В наше время
      тот —
        поэт,
тот —
  писатель,
       кто полезен.
Уберите этот торт!
Стих даешь —
      хлебов подвозу.
В наши дни
    писатель тот,
кто напишет
        марш
       и лозунг!

***
Войдешь
и слышишь
умный гуд
в лекционном зале.
Расселись зрители
и ждут,
чтоб небо показали.
Пришел
главнебзаведующий,
в делах
в небесных
сведущий.
Пришел,
нажал
и завертел
весь
миллион
небесных тел.
Говорит папаше дочь:
«Попроси
устроить ночь.
Очень
знать нам хочется,
звездная Медведица,
как вам
ночью
ходится,
Как вам
ночью ездится!»
Завнебом,
пальчиком ведя,
покажет
звездомедведя.
Со звездою
в осень
скупо.
Здесь же
вызвездило купол.
Не что-нибудь,
не как-нибудь,
а ночь как ночь
и Млечный Путь.
И тут,
и сбоку,
и везде —
небесный свод
в сплошной звезде.
Как примус,
примутся мерцать,
спаля
влюбленные сердца.
Завнебом
вежливо спросили:
«Какие звезды
над Бразилией?»
Зажег
завнебом
Южный Крест,
невиданнейший
с наших мест.
Светят,
как миленькие,
небесные
светильники.
Аж может устроить
любая горничная
затмение лунное
и даже
солнечное.
Умри, поповья погань!
Побыв
в небесных сферах,
мы знаем —
нету бога
и нету
смысла
в верах.
Должен
каждый пролетарий
посмотреть
на планетарий.

***
Вот
что пишут рабкоры
        про Севкавгоссахзавод
— Экономия «Большевик».
           Да впрямь — большевик ли?
Большевизма
     не видно,
         хоть глаз выколи.
Зав
 Караченцев
откалывает коленца:
из комнаты Шахова,
в ярости зловещей,
зав
 аховый
вышвыривает вещи,
со всем
   авторитетом веским
с окон
  срывает занавески
и гордо говорит,
       занавески выдрав:
— Этот Шахов —
       контра и гидра!
А Логунов —
     предрабочком —
теснит
   работников
       бочком,
Но нежен к родным,
        нежней не найдете.
Родня
   в учреждение тянется —
и тести,
   и зяти,
      и дяди,
         и тети,
и кумовья,
    и племянницы.
Уважим также,
      строкой одаря,
ячейкиного секретаря.
Нам грустно —
         секретарь Седов,
должно быть,
      скоро
           станет вдов.
Он
     на глазах
       рабочей массы
жену до смерти отдубасил.
Рабочий класс,
      нажми плечистей
и в чистку эдаких прочисти!

***
Тем, кто поговорили и бросили

Все —
   в ораторском таланте.
Пьянке —
    смерть без колебания.
Это
 заседает
       анти —
алкогольная компания.
Кулаком
      наотмашь
       в грудь
бьют
  себя
      часами кряду.
«Чтобы я?
    да как-нибудь?
да выпил бы
     такого яду?!»
Пиво —
   сгинь,
      и водка сгинь!
Будет
  сей порок
      излечен.
Уменьшает
     он
      мозги,
увеличивая
     печень.
Обсудив
      и вглубь
       и вдоль,
вырешили
    всё
      до толики:
де —
    ужасен алкоголь,
и —
 ужасны алкоголики.
Испершив
    речами
       глотки,
сделали
   из прений
       вывод,
что ужасный
        вред
       от водки
и ужасный
    вред от пива…
Успокоившись на том,
выпив
   чаю
    10 порций,
бодро
     вылезли
      гуртом
яростные
       водкоборцы.
Фонарей
      горят
      шары,
в галдеже
    кабачный улей,
и для тени
    от жары
водкоборцы
       завернули…
Алкоголики, —
         воспряньте!
Неуместна
    ваша паника!
гляньте —
    пиво хлещет
         анти —
алкогольная компанийка.

***
О, сколько
    женского народу
по магазинам
      рыскают
и ищут моду,
     просят моду,
последнюю
     парижскую.
Стихи поэта
     к вам
       нежны,
дочки
  и мамаши.
Я понимаю —
      вам нужны
чулки,
  платки,
      гамаши.
Склонились
       над прилавком ивой,
перебирают
     пальцы
        платьице,
чтоб очень
    было бы
          красивое
и чтоб
  совсем не очень
            тратиться,
Но несмотря
        на нежность сильную,
остановлю вас,
      тих
       и едок:
— Оно
   на даму
      на субтильную,
для
 буржуазных дармоедок.
А с нашей
    красотой суровою
костюм
   к лицу
      не всякий ляжет,
мы
 часто
      выглядим коровою
в купальных трусиках
         на пляже.
Мы выглядим
      в атласах —
             репою…
Забудьте моду!
      К черту вздорную!
Одежду
   в Москвошвее
         требуй
простую,
       легкую,
       просторную.
Чтоб Москвошвей
       ответил:
             «Нате!
Одежду
   не найдете проще —
прекрасная
    и для занятий
и для гуляний
      с милым
         в роще».

***
Плохая
   погодка
         у нас на Ламанше.
У нас
    океан
    рукавом как замашет —
пойдет взбухать
          водяная квашня.
Людям —
    плохо.
       Люди — тошнят.
Люди —
      скисли.
          И осатанели.
Люди
     изобретают тоннели.
Из Франции в Англию
            корректно,
                парадно
ходите
   пешком
      туда и обратно.
Идешь
   под ручку —
        невеста и ты,
а над тобой
    проплывают киты.
Кафе.
    Оркестр
      фокстротит игру.
А сверху
      рыбки
      мечут икру.
Под аркой,
    где свет электрический множится,
лежит,
   отдыхая,
         мать-осьминожица.
Пялятся
      в планы
       предприниматели, —
каждый смотрит,
       глазаст и внимателен.
Говорит англичанин:
         «Напрасный труд —
к нам
     войной
      французы попрут».
Говорит француз:
       «Напрасный труд —
к нам
     войной
     англичане попрут».
И оба
     решили,
      идею кроша:
«На этот план
      не дадим ни гроша».
И
   изобретатель
      был похоронен.
Он не подумал
      об их обороне.
Изобретатели,
      бросьте бредни
о беспартийности
       изобретений.
Даешь —
       изобретения,
            даешь —
             науку,
вооружающие
      пролетарскую руку.

***
Часто
сейчас
по улицам слышишь
разговорчики
в этом роде:
«Товарищи, легше,
товарищи, тише.
Это
вам
не 18-й годик!»
В нору
влезла
гражданка Кротиха,
в нору
влез
гражданин Крот.
Радуются:
«Живем ничего себе,
тихо.
Это
вам
не 18-й год!»
Дама
в шляпе рубликов на́ сто
кидает
кому-то,
запахивая котик:
«Не толкаться!
Но-но!
Без хамства!
Это
вам
не 18-й годик!»
Малого
мелочь
работой скосила.
В уныньи
у малого
опущен рот…
«Куда, мол,
девать
молодецкие силы?
Это
нам
не 18-й год!»
Эти
потоки
слюнявого яда
часто
сейчас
по улице льются…
Знайте, граждане!
И в 29-м
длится
и ширится
Октябрьская революция.
Мы живем
приказом
октябрьской воли,
Огонь
«Авроры»
у нас во взоре.
И мы
обывателям
не позволим
баррикадные дни
чернить и позорить.
Года
не вымерить
по единой мерке.
Сегодня
равноценны
храбрость и разум.
Борись
и в мелочах
с баррикадной энергией,
в стройку
влей
перекопский энтузиазм.

***
Разиньте
       шире
      глаза раскаленные,
в газету
   вонзайте
       зрачков резцы.
Стройтесь в ряды!
       Вперед, колонны
первой
   армии
      контрольных цифр.
Цифры выполнения,
         вбивайте клинья,
цифры повышений,
           выстраивайтесь, стройны!
Выше взбирайся,
       генеральная линия
индустриализации
       Советской страны!
Множьтесь, единицы,
         в грабли и вилы.
Перед нулями
      станьте на-караул.
Где вы,
   неверы,
         нытики-скулилы —
Ау?..
Множим
    колес
      маховой оборот.
Пустыри
      тракторами слизываем!
Радуйтесь
    шагу
      великих работ,
строящие
       социализм!
Сзади
     оставляя
      праздников вышки,
речку времени
      взрезая вброд, —
непрерывно,
        без передышки
вперед!
Расчерчивайся
      на душе у пашен,
расчерчивайся
      на грудище города,
гори
 на всем
       трудящемся мире,
лозунг:
   «Пятилетка —
         в 4 года!»
В четыре!
    В четыре!
        В четыре!

***
Вы себе представляете
парижских женщин
с шеей разжемчуженной,
разбриллиантенной
рукой…
Бросьте представлять себе!
Жизнь —
жестче —
у моей парижанки
вид другой.
Не знаю, право,
молода
или стара она,
до желтизны
отшлифованная
в лощеном хамье.
Служит
она
в уборной ресторана —
маленького ресторана —
Гранд-Шомьер.
Выпившим бургундского
может захотеться
для облегчения
пойти пройтись.
Дело мадмуазель
подавать полотенце,
она
в этом деле
просто артист.
Пока
у трюмо
разглядываешь прыщик,
она,
разулыбив
облупленный рот,
пудрой подпудрит,
духами попрыщет,
подаст пипифакс
и лужу подотрет.
Раба чревоугодий
торчит без солнца,
в клозетной шахте
по суткам
клопея,
за пятьдесят сантимов!
(по курсу червонца
с мужчины
около
четырех копеек).
Под умывальником
ладони омывая,
дыша
диковиной
парфюмерных зелий,
над мадмуазелью
недоумевая,
хочу
сказать
мадмуазели:
— Мадмуазель,
ваш вид,
извините,
жалок.
На уборную молодость
губить не жалко вам?
Или
мне
наврали про парижанок,
или
вы, мадмуазель,
не парижанка.
Выглядите вы
туберкулезно
и вяло.
Чулки шерстяные…
Почему не шелка́?
Почему
не шлют вам
пармских фиалок
благородные мусью
от полного кошелька? —
Мадмуазель молчала,
грохот наваливал
на трактир,
на потолок,
на нас.
Это,
кружа
веселье карнавалово,
весь
в парижанках
гудел Монпарнас.

Простите, пожалуйста,
за стих раскрежещенный
и
за описанные
вонючие лужи,
но очень
трудно
в Париже
женщине,
если
женщина
не продается,
а служит.

***
Дом за домом
      крыши вздымай,
в небо
  трубы
     вверти!
Рабочее тело
        хольте дома,
тройной
      кубатурой
          квартир.
Квартирка
    нарядная,
открывай парадное!
Входим —
    и увидели:
вид —
   удивителен.
Стена —
      в гвоздях.
       Утыкали ее.
Бушуйте
   над чердаками,
             зи́мы, —
а у нас
   в столовой
       висит белье
гирляндой
    разных невыразимых.
Изящно
   сплетая
         визголосие хоровое,
надрывают
     дети
       силенки,
пока,
     украшая
      отопление паровое,
испаряются
    и высыхают
          пеленки.
Уберись во-свояси,
          гигиена незваная,
росой
     омывайте глаза.
Зачем нам ванная?!
          Вылазит
            из ванной
проживающая
      в ванне
         коза.
Форточки заперты:
        «Не отдадим
             вентиляции
пот
 рабочих пор!»
Аж лампы
    сквозь воздух,
          как свечи, фитилятся,
хоть вешай
    на воздух
        топор.
Потолок
      в паутинных усах.
Голова
   от гудения
       пухнет.
В четыре глотки
       гудят примуса
на удивление
     газовой кухне.
Зажал
     топор
    папашин кулачи́на, —
из ноздрей
    табачные кольца, —
для самовара
        тонкая лучина
папашей
   на паркете
        колется.
Свезенной
    невыбитой
         рухляди скоп
озирает
   со шкафа
          приехавший клоп:
«Обстановочка ничего —
          годится.
Начнем
   размножаться и плодиться».
Мораль
   стиха
     понятна сама,
гвоздями
    в мозг
      вбита:
— Товарищи,
      переезжая
          в новые дома,
отречемся
    от старого быта!

***
Огромные вопросищи,
            огромней слоних,
страна
   решает
      миллионнолобая.
А сбоку
   ходят
     индивидумы,
           а у них
мнение обо всем
       особое.
Смотрите,
    в ударных бригадах
             Союз,
держат темп

     и не ленятся

*

,

но индивидум в ответ:
            «А я
           остаюсь
при моем,
    особом мненьице».
Мы выполним
      пятилетку,
          мартены воспламени,
не в пять годов,
          а в меньше,
но индивидум
      не верит:
             «А у меня
имеется, мол,
     особое мненьище».
В индустриализацию
         льем заем,
а индивидум
        сидит в томлении
и займа не покупает
        и настаивает на своем
собственном,
     особенном мнении.
Колхозим
    хозяйства
        бедняцких масс,
кулацкой
       не спугнуты
         злобою,
а индивидумы
      шепчут:
         «У нас
мнение
   имеется
      особое».
Субботниками
      бьет
        рабочий мир
по неразгруженным
        картофелям и поленьям,
а индивидумы
      нам
       заявляют:
            «Мы
посидим
      с особым мнением».
Не возражаю!
     Консервируйте
            собственный разум,
прикосновением
       ничьим
          не попортив,
но тех,
   кто в работу
          впрягся разом, —
не оттягивайте
      в сторонку
          и напротив.
Трясина
   старья
      для нас не годна —
ее
    машиной
    выжжем до дна.
Не втыкайте
        в работу
         клинья, —
и у нас
   и у массы
       и мысль одна
и одна
   генеральная линия.

***
В даль глазами лезу я…
Низкие лесёнки;
мне
 сия Силезия
влезла в селезенки.
Граница.
      Скука польская.
Дальше —
    больше.
От дождика
       скользкая
почва Польши.
На горизонте —
       белое.
Снега

  и Негорелое

*

.

Как приятно
        со́ снегу
вдруг
     увидеть сосенку.
Конешно —
       березки,
снегами припарадясь,
в снежном
    лоске
большущая радость.
Километров тыщею
на Москву
    рвусь я.
Голая,
  нищая
бежит
  Белоруссия.
Приехал —
    сошел у знакомых картин:
вокзал
   Белорусско-Балтийский.
Как будто
    у про́клятых
         лозунг один:
толкайся,
    плюйся
       да тискай.
Му́ка прямо.
Ездить —
    особенно.
Там —
   яма,
здесь —
      колдобина.
Загрустил, братцы, я!
Дыры —
       дразнятся.
Мы
 и Франция…
Какая разница!
Но вот,
   врабатываясь
         и оглядывая,
как штопается
      каждая дырка,
насмешку
    снова
      ломаешь надвое
и перестаешь
     европейски фыркать.
Долой
  подхихикивающих разинь!
С пути,
   джентльмены лаковые!
Товарищ,
    сюда становись,
          из грязи́
рабочую
      жизнь
      выволакивая!

***
В мире
яснейте
рабочие лица, —
лозунг
и прост
и прям:
надо
в одно человечество
слиться
всем —
нам,
вам!
Сами
жизнь
и выжнем и выкуем.
Стань
электричеством,
пот!
Самый полный
развей непрерывкою
ход,
ход,
ход!
Глубже
и шире,
темпом вот эдаким!
Крикни,
победами горд —
«Эй,
сэкономим на пятилетке
год,
год,
год!»
Каждый,
которому
хочется очень
горы
товарных груд, —
каждый
давай
стопроцентный,
без порчи
труд,
труд,
труд!
Сталью
блестят
с генеральной стройки
сотни
болтов и скреп.
Эй,
подвезем
работникам стойким
хлеб,
хлеб,
хлеб!
В строгое
зеркало
сердцем взглянем,
счистим
нагар
и шлак.
С партией в ногу!
Держи
без виляний
шаг,
шаг,
шаг!
Больше
комбайнов
кустарному лугу,
больше
моторных стай!
Сталь и хлеб,
железо и уголь
дай,
дай,
дай!
Будем
в труде
состязаться и гнаться.
Зря
не топчись
и не стой!
Так же вымчим,
как эти
двенадцать,
двадцать,
сорок
и сто!
В небо
и в землю
вбивайте глаз свой!
Тишь ли
найдем
над собой?
Не прекращается
злой
и классовый
бой,
бой,
бой!
Через года,
через дюжины даже,
помни
военный
строй!
Дальневосточная,
зорче
на страже
стой,
стой,
стой!
В мире
яснейте
рабочие лица, —
лозунг
и прост
и прям:
надо
в одно человечество
слиться
всем —
нам,
вам.

***
Чаще и чаще
        глаза кидаю
к оскаленному
      Китаю.
Тает
 или
   стоит, не тая,
четырехсотмиллионная
          туча
            Китая?
Долго ли
    будут
      шакалы
         стаей
генеральствовать
       на Китае?
Долго ли
       белых
         шайка спита́я
будет
     пакостить
         земли Китая?
Дредноуты Англии
          тушей кита
долго ли
      будут
      давить Китай?
Руку
 на долгую дружбу
            дай,
сотнемиллионный
       рабочий Китай!
Давайте, китайцы,
        вместе с Китаем
с империалистами
       счеты сквитаем.
Но —
     не мерещится пусть
          Китаю,
что угрозами
     нас
       закидают.
Если
 белогвардейская стая
к нашим границам
       двинет
          с Китая —
стиснем винтовки,
       шинели
             скатаем,
выйдем
   в бои
      с генеральским Китаем.

***
Если тебе
    «корова» имя,
у тебя
  должны быть
        молоко
           и вымя.
А если ты
    без молока
         и без вымени,
то черта ль в твоем
          в коровьем имени!
Это
верно и для художника
             и для поэта.
Есть их работа
      и они сами:
с бархатными тужурками,
          с поповскими волосами.
А если
   только
     сидим в кабаке мы,
это носит
        названье «богемы».
На длинные патлы,
          на звонкое имя
прельстясь,
    комсомолец
          ныряет пивными.
И вот
  в комсомольце
         срывается голос,
бубнят в пивных
       декадентские дятлы.
И вот
  оседает
     упрямый волос,
спадают паклей
         поповские патлы,
и комсомольская
       твердая мысль
течет,
     расслюнившись
         пивом трехгорным,
и от земли
    улетают ввысь
идеализма
    глупые вороны.
Если тебе —
     комсомолец имя,
имя крепи
    делами своими.
А если гниль
     подносите вы мне,
то черта ль в самом
           звенящем имени!

***
У хитрого бога
лазеек —
много.
Нахально
и прямо
гнусавит из храма.
С иконы
глядится
Христос сладколицый.
В присказках,
в пословицах
господь славословится,
имя
богово
на губе
у убогова.
Галдят
и доныне
родители наши
о божьем
сыне,
о божьей
мамаше.
Про этого самого
хитрого бога
поются
поэтами
разные песни.
Окутает песня
дурманом, растрогав,
зовя
от жизни
лететь поднебесней.
Хоть вешай
замок
на церковные туши,
хоть все
иконы
из хаты выставь.
Вранье
про бога
в уши
и в души
пролезет
от сладкогласых баптистов.
Баптисту
замок
повесь на уста,
а бог
обернется
похабством хлыста.
А к тем,
кого
не поймать на бабца,
господь
проберется
в пищаньи скопца.
Чего мы ждем?
Или
выждать хочется,
пока
и церковь
не орабочится?!
Религиозная
гудит ерундистика,
десятки тысяч
детей
перепортив.
Не справимся
с богом
газетным листиком —
несметную
силу
выставим против.
Райской бредней,
загробным чаяньем
ловят
в молитвы
душевных уродцев,
Бога
нельзя
обходить молчанием —
с богом пронырливым
надо
бороться!

***
Растет
   курьерский
       строительный темп.
В бригадах
    в ударных —
          тыщи.
И лишь,
   как рак на мели,
          без тем
прозаик
   уныло свищет.
Отмашем
       в четыре
       пятерку лет,
но этого
   мало поэту.
В затылок
    в кудластый
         скребется поэт,
а тем
    под кудрею —
        и нету.
Обрезовой
    пулей
       сельскую темь
кулак
    иссверлил, неистов.
Но, видите ли,
      не имеется тем
у наших
   у романистов.
В две чистки
     сметаем
         с республики

              сор

*

пинок
  и рвачу
     и подлизе,
а тут
    у рампы
     грустит режиссер —
мол, нету
    ни тем,
       ни коллизий.
Поэт,
    и прозаик,
         и драмщик зачах,
заждались
    муз поприблудней.
Сынам ли
    муз
      корпеть в мелочах
каких-то
   строительных будней?
Скоро
  и остатки
      русалочных воспоминаний
изэлектричат
        и Днепры
            и Волховы, —
а искусство
    живет еще
         сказками няни,
идущими
       от царей гороховых.
«Он» и «она»,
      да «луна»,
          да плюс —
фон
 из революционных
          героев и черни…
Литература
    и ноет,
       и пухнет, как флюс,
и кажется,
    посмотрю,
        прочту —
             и утоплюсь
от скуки
   и от огорчений.
Слезайте
   с неба,
         заоблачный житель!
Снимайте
    мантии древности!
Сильнейшими
      узами
        музу ввяжите,
как лошадь, —
      в воз повседневности.
Забудьте
   про свой
       про сонет да про опус,
разиньте
      шире
      глаз,
нацельте
      его
    на фабричный корпус,
уставьте
   его
    на стенгаз!
Простите, товарищ,
           я выражусь грубо, —
но землю
       облапьте руками,

чтоб трубадуры

*

         не стали
          «трубо…
раз —
 трубо-дураками».

***
Как совесть голубя,
чист асфальт.
Как лысина банкира,
тротуара плиты
(после того,
как трупы
на грузовозы взвалят
и кровь отмоют
от плит поли́тых).
В бульварах
буржуеныши,
под нянин сказ,
медведям
игрушечным
гладят плюшики
(после того,
как баллоны
заполнил газ
и в полночь
прогрохали
к Польше
пушки).
Миротворцы
сияют
цилиндровым глянцем,
мозолят язык,
состязаясь с мечом
(после того,
как посланы
винтовки афганцам,
а бомбы —
басмачам).
Сидят
по кафе
гусары спешенные.
Пехота
развлекается
в штатской лени.
А под этой
идиллией —
взлихораденно-бешеные
военные
приготовления.
Кровавых капель
пунктирный путь
ползет по земле, —
недаром кругла!
Кто-нибудь
кого-нибудь
подстреливает
из-за угла.
Целят —
в сердце.
В самую точку.
Одно
стрельбы командирам
надо —
бунтовщиков
смирив в одиночку,
погнать
на бойню
баранье стадо.
Сегодня
кровишка
мелких стычек,
а завтра
в толпы
танки тыча,
кровищи
вкус
война поймет, —
пойдет
хлестать
с бронированных птичек
железа
и газа
кровавый помет.
Смотри,
выступает
из близких лет,
костьми постукивает
лошадь-краса.
На ней
войны
пожелтелый скелет,
и сталью
синеет
смерти коса.
Мы,
излюбленное
пушечное лакомство,
мы,
оптовые потребители
костылей
и протез,
мы
выйдем на улицу,
мы
1 августа
аж к небу
гвоздями
прибьем протест.
Долой
политику
пороховых бочек!
Довольно
до́ма
пугливо щуплиться!
От первой республики
крестьян и рабочих
отбросим
войны
штыкастые щупальцы.
Мы
требуем мира.
Но если
тронете,
мы
в роты сожмемся,
сжавши рот.
Зачинщики бойни
увидят
на фронте
один
восставший
рабочий фронт.

***
Мы —

   Эдисоны

       невиданных взлетов,
                энергий
                   и светов.
Но главное в нас —
           и это
          ничем не засло́нится, —
главное в нас
     это — наша
          Страна советов,
советская воля,
      советское знамя,
             советское солнце.
Внедряйтесь
        и взлетайте
и вширь
   и ввысь.
Взвивай,
      изобретатель,
рабочую
      мысль!
С памятник ростом
        будут
          наши капусты
                и наши моркови,
будут лучшими в мире
            наши
            коровы
               и кони.
Массы —
    плоть от плоти
          и кровь от крови,
мы
 советской деревни

         титаны Маркони

*

.

Пошла
   борьба
      и в знании,
класс
    на класс.
Дострой
      коммуны здание
смекалкой
    масс.
Сонм
     электростанций,
            зажгись
             пустырями сонными,
Спрессуем
    в массовый мозг
           мозга
              людские клетки.
Станем гигантскими,
         станем
            невиданными Эдисонами
и пяти-,
   и десяти-,
       и пятидесятилетки.
Вредителей
    предательство
и белый
   знаний
      лоск
забей
    изобретательством,
рабочий
   мозг.
Мы —
   Маркони
         гигантских взлетов,
               энергий
                      и светов,
но главное в нас —
           и это
          ничем не засло́нится, —
главное в нас,
      это — наша
          Страна советов,
советская стройка,
       советское знамя,
               советское солнце.

***
Где вы,
   бодрые задиры?
Крыть бы розгой!
       Взять в слезу бы!
До чего же
    наш сатирик
измельчал
    и обеззубел!
Для подхода
        для такого
мало,
    што ли,
        жизнь дрянна?
Для такого
    Салтыкова —

Салтыкова-Щедрина

*

?

Заголовком
    жирно-алым
мозжечок
    прикрывши
         тощий,
ходят
    тихо
        по журналам
дореформенные тещи.
Саранчой
    улыбки выев,
ходят
     нэпманам на страх
анекдоты гробовые —
гроб
 о фининспекторах.
Или,
 злобой измусоля
сотню
   строк
        в бумажный крах,
пишут
   про свои мозоли
от зажатья в цензорах.
Дескать,
   в самом лучшем стиле,
будто
     розы на заре,
лепестки
      пораспустили б
мы
 без этих цензорей.
А поди
   сними рогатки —
этаких
   писцов стада
пару
 анекдотов гадких
ткнут —
      и снова пустота.
Цензоров
    обвыли воем.
Я ж
 другою
       мыслью ранен:
жалко бедных,
      каково им
от прочтенья
      столькой дряни?
Обличитель,
       меньше крему,
очень
     темы
    хороши.
О хорошенькую тему
зуб
 не жалко искрошить.
Дураков
   больших
       обдумав,
взяли б
   в лапы
      лупы вы.
Мало, што ли,
      помпадуров?
Мало —

   градов Глуповых?

*

Припаси
       на зубе
       яд,
в километр
    жало вызмей
против всех,
        кто зря
        сидят
на труде,
   на коммунизме!
Чтоб не скрылись,
       хвост упрятав,
крупных
   вылови налимов —
кулаков
   и бюрократов,
дураков
   и подхалимов.
Измельчал
    и обеззубел,
обэстетился сатирик.
Крыть бы в розги,
       взять в слезу бы!
Где вы,
   бодрые задиры?

***
Мир
 в тишине
      с головы до пят.
Море —
      не запятни́тся.
Спят люди.
    Лошади спят.
Спит —
   Ницца.
Лишь
  у ночи
     в черной марле
фары
    вспыхивают ярки —
это мчится
    к Монте-Карле
автотранспорт
      высшей марки.
Дым над морем —
       пух как будто,
продолжая пререкаться,
это
 входят
    яхты
         в бухты,
подвозя американцев.
Дворцы
   и палаццо

        монакского принца

*

Бараны мира,
     пожалте бриться!
Обеспечены
        годами
лет
 на восемьдесят семь,
дуют
    пиковые дамы,
продуваясь
    в сто систем.
Демонстрируя обновы,
выигравших подсмотрев,
рядом
  с дамою бубновой
дует
 яро
   дама треф.
Будто
     горы жировые,
дуют,
     щеки накалив,
настоящие,
    живые
и тузы
   и короли.
Шарик
   скачет по рулетке,
руки
 сыпят
    франки в клетки,
трутся
  карты
     лист о лист.
Вздув
      карман
      кредиток толщью
— хоть бери
        его
          наощупь! —
вот он —
        капиталист.
Вот он,
   вот он —
          вор и лодырь —
из
   бездельников-деляг,
мечет
     с лодырем
       колоды,
мир
 ограбленный
       деля.
Чтобы после
        на закате,
мозг
 расчетами загадив,
отягчая
   веток сеть,
с проигрыша
     повисеть.
Запрут
   под утро
         азартный зуд,
вылезут
   и поползут.
Завидев
   утра полосу,
они ползут,
    и я ползу.
Сквозь звезды
      утро протекало;
заря
 ткалась
    прозрачно, ало,
и грязью
      в розоватой кальке
на грандиозье Монте-Карло
поганенькие монтекарлики.

***
Он любит шептаться,
         хитер да тих,
во всех
   городах и селеньицах:
«Тс-с, господа,
      я знаю —
          у них
какие-то затрудненьица».
В газету
   хихикает,
       над цифрой трунив:
«Переборщили,
      замашинив денежки.
Тс-с, господа,
      порадуйтесь —
            у них
какие-то
   такие затрудненьишки».
Усы
 закручивает,
       весел и лих:
«У них
   заухудшился день еще.
Тс-с, господа,
     подождем —
           у них
теперь
  огромные затрудненьища».
Собрав
   шептунов,
       врунов
          и вруних,
переговаривается
       орава:
«Тс-с-с, господа,
       говорят,
          у них
затруднения.
        Замечательно!
           Браво!»
Затруднения одолеешь,
          сбавляет тон,
переходит
    от веселия
         к грусти.
На перспективах
       живо
         наживается он —
он
    своего не упустит.
Своего не упустит он,
         но зато
у другого
    выгрызет лишек,
не упустит
    уставиться
         в сто задов
любой
  из очередишек.
И вылезем лишь
          из грязи
          и тьмы —
он первый
    придет, нахален,
и, выпятив грудь,
       раззаявит:
            «Мы
аж на тракторах —
       пахали!»
Республика
    одолеет
          хозяйства несчастья,
догонит
   наган
      врага.
Счищай
   с путей
         завшивевших в мещанстве,
путающихся
       у нас
       в ногах!

***
Стекайтесь,
кепки и платки,
каждый,
кто в битве надежен!
Теснее
сплачивай,
КИМ,
плечи
мировой молодежи!
С нового ль,
старого ль света,
с колоний
забитых
тащишься ль,
помни:
Страна советов —
родина
всех трудящихся.
КИМ —
лучших отбор,
фашисты —
худших сброд.
Красные,
готовьте отпор
силе
черных рот!
На Западе
капитал — западня.
Всей
молодой голытьбой
поставим
в порядок дня
атаку,
штурм,
бой!
Повтори
сто двадцать крат,
на знаменах
лозунгом выставь, —
что шелковый
социал-демократ
не лучше
мясников-фашистов;
Интернационалом
крой, —
забьет голосина
(не маленький!)
нежноголосый рой
сынков
капитала-маменьки.
Не хвастаясь
и не крича,
соревнуясь
ударней,
упорней,
выкорчевывай
по завету Ильича
капитала
корявые корни.
Работа
трудна и крута…
Долой
разгильдяйскую слизь!
Вздымай
производительность труда:
себестоимость
срежь,
снизь!
Время
идет не скоро.
Год
с пятилетки
скиньте-ка.
Из КИМа
вон
паникеров!
Вон
из КИМа
нытиков!
Стекайтесь,
кепки и платки,
каждый,
кто в битве надежен!
Теснее
сплачивай,
КИМ,
плечи
мировой молодежи!

***
1

Товарищи,
бросьте
раскидывать гвозди!
Гвозди
многим
попортили ноги.

2

Не оставляй
на лестнице
инструменты и вещи.
Падают
и ранят
молотки и клещи.

3

Работай
только
на прочной лестнице.
Убьешься,
если
лестница треснется.

4

Месим руками
сталь, а не тесто,
храни
в порядке
рабочее место.
Нужную вещь
в беспорядке ищешь,
никак не найдешь
и ранишь ручища.

5

Пуская машину,
для безопасности
надо
предупредить товарища,
работающего рядом.

6

На работе
волосы
прячьте лучше:
от распущенных волос —
несчастный случай.

7

Электрический ток —
рабочего настиг.
Как
от смерти
рабочего спасти?
Немедленно
еще до прихода врача
надо
искусственное дыхание начать.

8

Нанесем
безалаберности удар,
образумим
побахвалиться охочих.
Дело
безопасности труда —
дело
самих рабочих.

***
На классовом фронте
         ширятся стычки, —
враг наступает
      и скрыто
          и голо.
Комсомолия,
      готовься к перекличке
боевой
   готовности
       комсомола.
Обыватель
    вылазит
          из норы кротовой,
готовится
    махровой розой расцвесть.
Товарищи,
    а вы
         к отпору готовы?
Отвечай, комсомолец:
         «Готово!
             Есть!»
Распоясался
       хулиган фартовый,
раздувает
    угробленную
          национальную месть.
Товарищи,
    а вы
         к отпору готовы?
Отвечай, комсомолец:
         «Готово!
             Есть!»
Цены взбираются —
         и лавочные
             и оптовые, —
вверх
      циркачами
       норовят влезть.
Товарищи,
    а вы
         к отпору готовы?
Отвечай, комсомолец:
         «Готово!
             Есть!»
Некоторые
    за борьбой
         одиннадцатигодовой
улеглись
   (отдохнуть!)
         на подхалимство и лесть.
Товарищи,
    а вы
         к отпору готовы?
Отвечай, комсомолец:
         «Готово!
             Есть!»
Комсомолия,
      готовься к перекличке
боевой
   готовности комсомола.
На классовом фронте
         ширятся стычки, —
враг наступает
      и скрыто
          и голо.

***
1

Кузница коммунизма,
         раздувай меха!
Множьтесь,
       энтузиастов
          трудовые взводы:
за ударными бригадами —
           ударные цеха,
за ударными цехами —
          ударные заводы!

2

Нефть
  не добудешь
       из воздуха и ветра.
Умей
    сочетать
      практику и разум.
Пролетарий,
     даешь
         земным недрам
новейшую технику
       и социалистический энтузиазм.

3

Верхоглядство —
       брось!

«
Даешь
»

    зовет
знать
    наскрозь
свой
 завод!
Кто стоит за станком?
Как работает рабочий?
Чем живут рабочие?
Какие интересы у рабочих?

4

Профессорская братия
         вроде Ольденбургов
князьям
   служить
         и сегодня рада.
То,
 что годилось
       для царских Петербургов,
мы вырвем
    с корнем
            из красных Ленинградов.

5

Чтоб фронт отстоять,
         белобанды гоня,
пролетариат
     в двадцатом
          сел на коня.
Чтоб видеть коммуну,
         расцветшую в быль,
садись в двадцать девятом
           на трактор
               и автомобиль.

***
(Раздумье на открытии Grand Opéra)

В смокинг вштопорен,
побрит что надо.
По гранд
       по опере
гуляю грандом.
Смотрю
      в антракте —
красавка на красавице.
Размяк характер —
всё мне
   нравится.
Талии —
       кубки.
Ногти —
       в глянце.
Крашеные губки

розой убиганятся

*

.

Ретушь —
    у глаза.
Оттеняет синь его.
Спины
   из газа
цвета лососиньего.
Упадая
   с высоты,
пол
 метут
    шлейфы.
От такой
      красоты

сторонитесь, рефы

*

Повернет —
       в брильянтах уши.
Пошеве́лится шаля —
на грудинке
       ряд жемчужин
обнажают

    шеншиля

*

Платье —
    пухом.
       Не дыши.
Аж на старом
      на морже
только фай
    да крепдешин,
только
   облако жоржет.
Брошки — блещут…
        на́ тебе! —
с платья
   с полуголого.
Эх,
 к такому платью бы
да еще бы…
       голову.

***
Товарищами
были они
по крови,
а не по штатам.
Под рванью шинели
прикончивши дни,
бурчали
вдвоем
животом одним
и дрались
вдвоем
под Кронштадтом.
Рассвет
подымался
розоволик.
И в дни
постройки
и ковки
в два разных конца
двоих
развели
губкомовские путевки.
В трущобе
фабричной
первый корпел,
где путалась
правда
и кривда,
где стон
и тонны
лежат на горбе
переходного периода.
Ловчей
оказался
второй удалец.
Обмялся
по форме,
как тесто.
Втирался,
любезничал,
лез
и долез
до кресла
директора треста.
Стенгазнул
первый —
зажим тугой!
И черт его
дернул
водить рукой, —
смахнули,
как бы и нет.
И первый
через месяц-другой
к второму
вошел в кабинет.
«Товарищ…
сколько мы…
лет и зим…
Гора с горою…
Здоро́во!»
У второго
взгляд —
хоть на лыжах скользи.
Сидит
собакой дворовой.
«Прогнали, браток…
за што? —
не пойму.
Хоть в цирке
ходи по канату».
«Товарищ,
это
не по моему
ведомству
и наркомату».
«Ты правде,
браток,
а не мне пособи,
вгрызи
в безобразие
челюсть».
Но второй
в ответ
недовольно сопит,
карандашом ощерясь:
«А-а-а!
Ты за протекцией.
Понял я вас!»
Аж камень
от гнева
завянет.
«Как можно,
без всяких
протекций
явясь,
просить о протекции?
Занят».
Величественные
опускает глаза
в раскопку
бумажного клада.
«Товарищ,
ни слова!
Я сказал,
и…
прошу не входить
без доклада».
По камню парень,
по лестнице
вниз.
Оплеван
и уничтожен.
«Положим, братцы,
что он —
коммунист,
а я, товарищи,
кто же?»
В раздумьи
всю ночь
прошатался тенью,
а издали,
светла,
нацелилась
и шла к учреждению
чистильщика солнца
метла.

***
Сколько их?
       Числа им нету.
Пяля блузы,
       пяля френчи,
завели по кабинету
и несут
   повинность эту
сквозь заученные речи.
Весь
 в партийных причиндалах,
ноздри вздернул —
        крыши выше…
Есть бумажки —
       прочитал их,
нет бумажек —
      сам напишет.
Все
 у этаких
       в порядке,
не язык,
   а маслобой…
Служит
   и играет в прятки
с партией,
    с самим собой.
С классом связь?
       Какой уж класс там!
Классу он —
     одна помеха,
Стал
 стотысячным баластом.
Ни пройти с ним,
       ни проехать.
Вышел
   из бойцов
       с годами
в лакированные душки…
День пройдет —
       знакомой даме
хвост
     накрутит по вертушке.
Освободиться бы
            от ихней братии,
удобней будет
      и им
        и партии.

***
Были
дни Рождества,
Нового года,
праздников
и торжества
пива
и водок…
Был
яд в четвертях
в доме рабочего.
Рюмки
в пальцах вертя —
уставали потчевать.
В селах
лился самогон…
Кто
его
не тянет?!
Хлеба
не один вагон
спили
крестьяне.
От трудов
своих
почив,
занавесившись с опаскою,
выдували
нэпачи
зашипевшее шампанское.
Свою
поддерживая стать,
воспоминаньями овеяны,
попы
садились
хлестать
сладчайшие портвейны.
И артист
и поэт
пить
валили валом
коньяки, —
а если нет,
пили
что попало.
На четверку
лап
встав,
христославы рьяные
крепко
славили Христа
матерщиной пьяною…
И меж ругани
и рвот
мир
опо́енный
бодро
славил
Новый год
славой мордобойной…
Не введет
в социализм
дорога скользкая.
На битву
с бытом осклизлым,
сила
комсомольская,
швабру взять
и с бытом грязненьким
вымести б
и эти праздники.

***
Товарищи,
    мой
      педагогический стих
вам
 преподать
      рад.
Надо вам
       следующие
        изобрести
за аппаратом аппарат.
Во-первых,
    такой
       аппарат желателен:
приладив
    рычаги
       и винтики,
изобретите
    мощный
        «электроразжиматель»
для
 зажимателей самокритики.
Во-вторых,
    большущий
            ватман-ковер
расчертите
    изобретеньем новеньким,
придумайте
    спешно
          «автоуховерт»
для проворота
      ушей
           чиновникам.
В-третьих,
    комбинируя
            мало-помалу
систему
   рычагов и домкратов, —
изобретите
    «автомехановышибалу»
для
 вышибания бюрократов.
В-четвертых,
     чтоб не подменяли
             энергию масс
деятельностью
      староспецовского лона,
изобретите
    и усовершенствуйте
             «ком-ватер-пас»
для выявления
      руководительских
                 уклонов.
В-пятых,
      объединив
        электрический ток
с трубопроводом
       близким,
изобретите
    особый
       канализационный сток
для отвода
    канцелярской отписки.
В-шестых,
    если «завтраками»
            вас
             томят —
снимите
   с хозяйственников
           бремя —
изобретите
    «антиволокитоаппарат»
для выдачи
    изобретателям
             премий.
В-седьмых,
    подумайте,
            усевшись на крыльцо,
и выдумаете,
        когда посидите,
чтоб делалось
      в учреждениях
            приветливое лицо,
если
 явится
    изобретатель-посетитель.
Выполнив
    мой
      руководящий стих,
в любое
   учреждение
           забредайте:
может
  всё, что угодно,
         изобрести —
будет
  обласкан
      изобретатель.

***
Довольно
    ползало
       время-гад,
копалось
       время-крот!
Рабочий напор
      ударных бригад
время
  рвани
     вперед.
По-новому
    перестраивай жизнь —
будни и праздники
          выровняй.
День ко дню
        как цепочка нижись,
непрерывней
     и дисциплинированней.
Коммуна —
       дело годов,
          не веков —
больше
   к машинам
       выставь
квалифицированных кадровиков
шахтеров,
    токарей,
       мотористов.
Обещаем
       мы,
     слесаря и резчики:
вынесем —
    любая
       работа взвались.
Мы —
   зачинатели,
          мы —
          застрельщики
новой
  пятилетки
       боев за социализм.
Давай
     на тракторе,
       в авто
          и вагоне
на
    пятилетнем перегоне
заносчивых
       американцев
          догоним,
догоним —
    и перегоним.
В стройке,
    в ковке,
       в кипеньи литья,
всею
 силой бригадовой
по
    пятилетнему плану
         идя,
шагом
   год
    выгадывай.

***
Париж,
   как сковородку желток,
заливал
   электрический ток.
Хоть в гости,
     хоть на дом —
женщины
    тучею.
Время —
   что надо —
распроститучье.
Но с этих ли
     утех
французу
    распалиться?
Прожили, мол,
      всех,
кроме
     полиции.
Парижанин
    глух.
Но все
   мусьи
подмигивают
      на углу
бульвар де Капюси́н.
Себя
 стеля
идущим
   дорогою,
на двух
   костылях
стоит
  одноногая.
Что
 была
    за будущность?
Ну —
  были ноги.
Была
     одной из будочниц
железной
       дороги.
Жила,
     в лохмотьях кроясь
жуя
 понемногу.
И вдруг
   на счастье
       поезд
ей
    срезал ногу.
Пролечена
    выплата.
Поправлена
     еле,
работница
    выплюнута
больницей
    в панели.
Что толку
    в ногатых?
Зеваешь,
      блуждая.
Пресыщенность
          богатых
безножье
       возбуждает.
Доказательство —
       налицо.
Налицо —
    факт.
Дрянцо
   с пыльцой,
а девушка
    нарасхват.
Платье
   зеленое
выпушено
    мехом,
девушка
      определенно
пользуется
    успехом.
Стихом
   беспардонным
пою,
    забывши
      меру —
как просто
    за кордоном
сделать
   карьеру.

***
Из года в год
     легенда тянется —
легенда
   тянется
      из века в век.
что человек, мол,
       который пьяница, —
разувлекательнейший человек.
Сквозь призму водки,
мол,
 все — красотки…
Любая
   гадина —
распривлекательна.
У машины
    общества
           поразвинтились гайки
люди
    лижут
    довоенного лютѐй.
Скольким
    заменили
           водочные спайки
все
 другие
    способы
          общения людей?!
Если
 муж
      жену
      истаскивает за́ волосы —
понимай, мол,
      я
         в семействе барин! —
это значит,
    водки нализался
этот
 милый,
    увлекательнейший парень.
Если
    парень
       в сногсшибательнейшем раже
доставляет
    скорой помощи
              калек —
ясно мне,
       что пивом взбудоражен
этот
 милый,
    увлекательнейший человек.
Если
 парень,
       запустивши лапу в кассу,
удостаивает
     сам себя
        и премий
            и наград
значит,
   был привержен
            не к воде и квасу
этот
 милый,
    увлекательнейший казнокрад.
И преступления
         всех систем,
и хрип хулигана,
          и пятна быта
сегодня
   измеришь
       только тем —
сколько
   пива
       и водки напи́то.
Про пьяниц
    много
       пропето разного,
из пьяных пений
       запомни только:
беги от ада
    от заразного,
тащи
 из яда
    алкоголика.

***
Западным братьям

Старья лирозвоны
умели вывести
лик войны
завидной красивости.
В поход —
на подвиг,
с оркестром и хором!
Девицы глазеют
на золото форм.
Сквозь губки в улыбке,
сквозь звезды очей —
проходят
гусары

полком усачей

*

.

В бою погарцуй —
и тебе
за доблести
чины вручены,
эполеты
и области.
А хочешь —
умри
под ядерным градом, —
тебе
века
взмонументят награду.
Кое-кто
и сегодня
мерином сивым
подвирает,
закусив
поэтические удила́:
«Красивые,
во всем красивом,
они

несли свои тела…»

*

Неужели красиво?
Мерси вам
за эти самые
красивые дела!
Поэтами облагороженная
война и военщина
должна быть
поэтом
оплевана и развенчана.
Война —
это ветер
трупной вонищи.
Война —
завод
по выделке нищих.
Могила
безмерная
вглубь и вширь,
голод,
грязь,
тифы и вши.
Война —
богатым
банки денег,
а нам —
костылей
кастаньетный теньк.
Война —
приказ,
война —
манифест:
— Любите
протезами
жен и невест! —
На всей планете,
товарищи люди,
объявите:
войны не будет!
И когда понадобится
кучки
правителей и правительств
истребить
для мира
в целом свете,
пролетарий —
мира
глашатай и провидец —
не останавливайся
перед этим!

***
Ну, и дура —
храбрость-то:
всех
звала
шавками.
Всех, мол,
просто-напросто
закидаю —
шапками.
Бойся
этих
русских фраз
и не верь —
в фуражку.
С этой фразой
нам
не раз
наломают —
ряшку…
Враг Советов
не дитё,
чтоб идти
в кулачики.
Враг богат,
умен,
хитер…
По гробам —
укладчики!
Крыты —
сталью-броней
кони их
крепкие.
Не спугнешь их
враньем
о киданьи кепки.
Враг
в дредноутах-китах,
с танками
с тяжкими,
их —
не сломишь,
закидав
шапками —
фуражками!
Они
молчком
к тебе
придут,
лица
не показывая.
Лишь
на траншею,
на редут
вползет
смертища газовая.
Пока
стальным окружием
враги
не нависли,
крепись —
во всеоружии
техники
и мысли!

***
Европу
   огибаю
      железнодорожным туром
и в дымные дни
       и в ночи лунные.
Черт бы ее взял! —
          она не дура,
она, товарищи,
      очень умная,
Здесь
     на длинные нити расчета
бусы часов
    привыкли низаться,
здесь
    каждый
        друг с другом
             спорит до черта
по всем правилам рационализации.
Французы соревнуются
          с англичанами рыжими:
кто
 из рабочего
         больше выжмет.
Соревнуются партии
         («рабочая»
             наипаче!),
как бы
   рабочего
      почище околпачить.
В полицейской бойне,
            круша и калеча,
полиция соревнуется
         (особенно эсдечья).
Газеты соревнуются
         во весь рот,
кто
 СССР
    получше обоврет.
Миротворцы соревнуются
              по Лигам наций,
с кем
    вперегонки
       вооружением гнаться.
«Соседи»,
    перед тем
         как попробовать напасть,
соревнуются,
      у кого зубастее пасть.
Эмигранты соревнуются
          (впрочем, паршиво!),
кто больше
    и лучше
        наделает фальшивок.
Мордами пушек
          в колонии тычась,
сковывая,
    жмя
      и газами пованивая,
идет
 капиталистическое
соревнование.
Они соревнуются,
       а мы чего же
нашей отсталости
       отпустили вожжи?
Двиньте
   в пятилетку,
        вперед на пятнадцать,
чтоб наши кулаки и мускулы
            видели!
В работе
      и в обороне
         выходите соревноваться,
молодой республики
         молодые строители!

***
Вливали
в Россию
цари
вино да молебны, —
чтоб
вместо класса
была
дурацкая паства,
чтоб
заливать борьбу
красноголовым да хлебным,
чтоб
заливать борьбу
пожарной кишкой пьянства.
Искрестившийся народ
за бутылками
орет.
В пляс —
последняя копейка.
Пей-ка,
лей-ка
в глотку
водку.
Пей,
пока
у кабака
ляжешь
отдохнуть
от драк,
расфонаренный дурак.
С этаким ли
винолизом
выстроить
социализм?
Справиться ли
пьяным
с пятилетним планом?
Этим ли
сжать
себя
в дисциплине?
Им
не пройти
и по ровной линии!
Рабочий ответ —
нет!
В жизнь
вонзи,
строитель-класс,
трезвую волю
и трезвый глаз.
Мы
были убогими,
были
хромыми,
в покорных молитвах
горбились в храме.
Октябрь
эту рухлядь
и вымыл,
и вымел,
и выдал нам
землю
у зелени в раме.
Не сгубим
отдых
в пьяной запарке,
не водку в глотку,
а в лодку
на водах!
Смотри —
для нас
расчищаются парки,
и с флагов
сияет

«Культура и отдых»

*

Рабочий класс
колонны
вывел
в олимпиады
и на стадионы.
Заменим
звоном
шагов в коллективе
колоколов
идиотские звоны.
Мы
пафосом новым
упьемся до́пьяна,
вином
своих
не ослабим воль.
Долой
из жизни
два опиума —
бога
и алкоголь!

***
У города
       страшный вид, —
город —
      штыкастый еж.
Дворцовый
    Питер
       обвит
рабочим приказом —
         «Даешь!»
В пули,
   ядерный град
Советы
   обляпавший сплошь,
белый
      бежал
        гад
от нашего слова —
          «Даешь!»
Сегодня
      вспомнишь,
         что сон,
дворцов
      лощеный салон.
Врага
  обломали угрозу —
и в стройку
    перенесен
громовый,
    набатный лозунг.
Коммуну
       вынь да положь,
даешь
     непрерывность хода!
Даешь пятилетку!
       Даешь —
пятилетку
    в четыре года!
Этот лозунг
       расти
       и множь,
со знамен
    его
     размаши,
и в ответ
       на это
      «Даешь!»
шелестит
       по совхозам
         рожь,
и в ответ
       на это
         «Даешь!»
отзывается
    гром
       машин.
Смотри,
      любой
         маловер
          и лгун,
пришипься,
    правая ложь!
Уголь,
   хлеба,
     железо,
         чугун
даешь!
   Даешь!
      Даешь!

***

Пусть ропщут поэты,
слюною плеща,
губою
презрение вызмеив.
Я,
душу не снизив,
кричу о вещах,
обязательных при социализме.

«Мне, товарищи,
этажи не в этажи —
мне
удобства подай.
Мне, товарищи,
хочется жить
не хуже,
чем жили господа.
Я вам, товарищи,
не дрозд
и не синица,
мне
и без этого
делов массу.
Я, товарищи,
хочу возноситься,
как подобает
господствующему классу.
Я, товарищи,
из нищих вышел,
мне
надоело
в грязи побираться.
Мне бы, товарищи,
жить повыше,
у самых
солнечных
протуберанцев.
Мы, товарищи,
не лошади
и не дети —
скакать
на шестой,
поклажу взвалив?!
Словом, —
во-первых,
во-вторых,
и в-третьих, —
мне
подавайте лифт.
А вместо этого лифта
мне —
прыгать —
работа трехпотая!
Черным углем
на белой стене
выведено криво:
«Лифт
НЕ
работает».
Вот так же
и многое
противно глазу. —
Примуса́, например?!
Дорогу газу!
Поработав,
желаю
помыться сразу.
Бегай —
лифт мошенник!
Словом,
давайте
материальную базу
для новых
социалистических отношений».

Пусть ропщут поэты,
слюною плеща,
губою
презрение вызмеив.
Я,
душу не снизив,
кричу о вещах,
обязательных
при социализме.

***
Колокола.
    Ни гудка,
        ни стука.
Бронзовая скука.
Патлы
   маслом прилампадя,
сапоги
   навакся,
в храм
   живот
     приносит дядя:
«Божья матерь —
       накося!»
Вместе с дядею —
       жена
шествует
    важно.
Как комод —
     сложена,
как павлин —
      ряжена.
Искрестилась толпа,
отмахала локоть.
Волосатого
    попа
надоть
   в лапу
     чмокать.
К дому,
   выполнив обряд,
прутся
   дядя с тетей.
Здесь уже с утра
       сидят
мухи на компоте.
Семья
   садится радостно
вокруг
   сорокаградусной.
От водки,
    от Христовых дум
философеет
    нежный
        ум.
Сияет
  каждый атом
под серебристым
       матом.
Перейдут
       на мордобой,
кончив
   водку
      эту.
Дальше
   всё
    само собой,
как
 по трафарету.
Воскресный город
       избит
          и испит,
спит
 под листком красненьким.
И это
     у нас
    называлось
         «быт»
и называлось —
       праздником.
Заря
  взвивается светла,
во рту
  заметна убыль.
Пречистая
    метет
       метла
волосья
   и зубы.
Сам
 господь всеблагой
крестит
   пухлой рукой
этот быт
   блошино-мушиный.
И вот этот
    такой
паутинный покой
изничтожит
     товарищ машина.
Эх,
 машинушку пустим,
непрерывная —
         сама пойдет.
Наладим,
       подмажем
           да пустим!
На карте Союза
         из каждой клетки
встают
   гиганты
      на смотр пятилетки.
Сквозь облачный пар,
         сквозь дымные клубы
виденьем
       встают
       стадионы и клубы.
На месте
      колокольного уханья
пыхтит
   аппетитно
       фабрика-кухня.
И день,
   наступивший
         на примус,
             на плиты,
встает
  электричеством облитый.
Пусть
     гибнущий быт
        обывателю
             бедствие!
Всем пафосом
      стихотворного рыка
я славлю вовсю,
          трублю
             и приветствую
тебя —
   производственная непрерывка.

***
Наш труд

       сверкает на «Гиганте»

*

сухую степь
       хлебами радуя.
Наш труд
       блестит.
       Куда ни гляньте,
встает
      фабричного оградою,
Но от пятна
    и солнца блеск
не смог
   застраховаться, —
то ляпнет
    нам
     пятно
        Смоленск,
то ляпнут

    астраханцы

*

Болезнь такая
      глубока,
не жди,
   газеты пока
статейным
    гноем вытекут, —
ножом хирурга
      в бока
вонзай самокритику!
Не на год,
    не для видика
такая
    критика.
Не нам
   критиковать крича
для спорта
    горластого,
нет,
 наша критика —
         рычаг
и жизни
      и хозяйства.
Страна Советов,
       чисть себя —
нутро и тело,
чтоб, чистотой
      своей
         блестя,
республика глядела.
Чтоб не шатать
      левей,
         правей
домину коммунизма,
шатающихся
        проверь
своим
   рабочим низом.
Где дурь,
      где белых западня,
где зава
   окружит родня —
вытравливай
        от дня до дня
то ласкою,
    то плетью,
чтоб быстро бы
         страну
         поднять,
идя
 по пятилетью.
Нам
 критика
       из года в год
нужна,
   запомните,
как человеку —
         кислород,
как чистый воздух —
         комнате.

***
Прочел:
   «Почила в бозе…»
Прочел
   и сел
     в задумчивой позе.
Неприятностей этих
        потрясающее количество.
Сердце
   тоской ободрано.
А тут
  еще
    почила императрица,
государыня

     Мария Феодоровна

*
Париж
   печалью
      ранен…
Идут князья и дворяне
в храм
   на «рю

Дарю»

*

Старухи…
    наружность жалка…
Из бывших
    фрейлин
          мегеры
встают,
   волоча шелка…
За ними
   в мешках-пиджаках
из гроба
      встают камергеры.
Где
 ваши

   ленты андреевские?

*

На помочи
    лент отрезки
пошли,
   штаны волоча…
Скрываясь
    от лапм
       от резких,
в одном лишь
      лы́синном блеске,
в двенадцать
     часов

        ПО НОЧАМ

*

из гроба,
      тише, чем мыши,
мундиры
    пропив и прожив,
из гроба
      выходят «бывшие»
сенаторы
    и пажи.
Наморщенные,
      как сычи,
встают
   казаки-усачи,
а свыше
   блики
      упали
на лики
   их
    вышибальи.
Ссыпая
   песок и пыль,
из общей
      могилы братской
выходят
      чины и столпы
России
   императорской…
Смотрю
   на скопище это.
Явились…
    сомнений нет,
они
 с того света…
или
 я
  на тот свет.
На кладбищах
      не пляшут лихо.
Но не буду
    печаль корчить.
Королевы
    и королихи,
становитесь в очередь.

***
(Поэма об изобретательстве)

Кто мчится,

кто скачет

*

кто лазит и носится
неистовей
бешеного письмоносца?
Кто мчится,

кто скачет

*
не пьет и не ест, —
проситель
всех
заседающих мест?
Кто мчится,

кто скачет

*
и жмется гонимо, —
и завы,
гордясь,
проплывают мимо?
Кто он,
который
каждому в тягость,
меж клумбами граждан —
травою сорной?
Бедный родственник?
Беглый бродяга?
Лишенный прав?
Чумной?
Беспризорный?
Не старайтесь —
не угадать,
куда
фантазией ни забредайте!
Это
прошагивает
свои года
советский изобретатель.
Он лбом
прошибает
дверную серию.
Как птицу,
утыкали перья.
С одной
захлопнутой
справится дверью —
и вновь
баррикадина дверья.
Танцуй
по инстанциям,
смета и план!
Инстанций,
кажись,
не останется,
но вновь
за Монбланом
встает Монблан
пятидесяти инстанций.
Ходил
юнец и сосунок,
ходил
с бородкою на лике,
ходил седой…
Ходил
и слег,
«и умер
бедный раб
у ног

непобедимого владыки»

*

Кто «владыки»?
Ответ не новенький:
хозяйствующие
чиновники.
Ну, а нельзя ли
от хозяйства
их
отослать
губерний за сто?
Пусть
в океане Ледовитом
живут
анчаром ядовитым.

***
Обмерев,
       с далекого берега
СССР
     глазами выев,
привстав на цыпочки,
         смотрит Америка,
не мигая,
       в очки роговые.
Что это за люди
       породы редкой
копошатся стройкой
        там,
          поодаль?
Пофантазировали
       с какой-то пятилеткой…
А теперь
      выполняют
            в 4 года!
К таким
   не подойдешь
         с американской меркою.
Их не соблазняют
       ни долларом,
             ни гривною,
и они
  во всю
     человечью энергию
круглую
   неделю
         дуют в непрерывную.
Что это за люди?
       Какая закалка!
Кто их
   так
    в работу вкли́нил?
Их
 не гонит
    никакая палка —
а они
    сжимаются
       в стальной дисциплине!
Мистеры,
    у вас
      практикуется исстари
деньгой
   окупать
         строительный норов.
Вы
 не поймете,
      пухлые мистеры,
корни
  рвения
     наших коммунаров.
Буржуи,
   дивитесь
       коммунистическому берегу —
на работе,
        в аэроплане,
            в вагоне
вашу
  быстроногую
        знаменитую Америку
мы
 и догоним
      и перегоним.

***
*

Любит? не любит? Я руки ломаю
и пальцы
разбрасываю разломавши
так рвут загадав и пускают
по маю
венчики встречных ромашек
пускай седины обнаруживает стрижка и бритье
Пусть серебро годов вызванивает
уймою
надеюсь верую вовеки не придет
ко мне позорное благоразумие

[II]

*

Уже второй
должно быть ты легла
А может быть
и у тебя такое
Я не спешу
И молниями телеграмм
мне незачем
тебя
будить и беспокоить

[III]

*

море уходит вспять
море уходит спать
Как говорят инцидент исперчен
любовная лодка разбилась о быт
С тобой мы в расчете
И не к чему перечень
взаимных болей бед и обид

[IV]

*

Уже второй должно быть ты легла
В ночи Млечпуть серебряной Окою
Я не спешу и молниями телеграмм
Мне незачем тебя будить и беспокоить
как говорят инцидент исперчен
любовная лодка разбилась о быт
С тобой мы в расчете и не к чему перечень
взаимных болей бед и обид
Ты посмотри какая в мире тишь
Ночь обложила небо звездной данью
в такие вот часы встаешь и говоришь
векам истории и мирозданию

[V]

*

Я знаю силу слов я знаю слов набат
Они не те которым рукоплещут ложи
От слов таких срываются гроба
шагать четверкою своих дубовых ножек
Бывает    выбросят не напечатав не издав
Но слово мчится подтянув подпруги
звенит века и подползают поезда
лизать поэзии мозолистые руки
Я знаю силу слов Глядится пустяком
Опавшим лепестком под каблуками танца
Но человек душой губами костяком

***
Кому
в Москве

неизвестна Никольская

*
Асфальтная улица —
ровная,
скользкая.
На улице дом —
семнадцатый номер.
Случайно взглянул на витрины
и обмер.
Встал и врос
и не двинуться мимо,
мимо Ос —

*

Под стекло
на бумажный листик
положены
человечие кисти.
Чудовища рук
оглядите поштучно —
одна черна,
обгорела
и скрючена,
как будто ее
поджигали, корежа,
и слезла
перчаткой
горелая кожа.
Другую руку
выел нарыв
дырой,
огромней
кротовой норы.
А с третьей руки,
распухшей с ногу,
за ногтем
слезает
синеющий ноготь…
Бандит маникюрщик
под каждою назван —
стоит
иностранное
имя газа.
Чтоб с этих витрин
нарывающий ужас
не сел
на всех
нарывом тройным,
из всех
человеческих
сил принатужась,
крепи
оборону
Советской страны.
Кто
в оборону
работой не врос?
Стой!
ни шагу мимо,
мимо Ос —
авиахима.
Шагай,
стомиллионная масса,
в ста миллионах масок.

***
Готовьте
возы
тюльпанов и роз,
детишкам —
фиалки в локон.
Европе
является
новый Христос
в виде
министра Келлога.
Христос

не пешком пришел по воде

*
подметки
мочить
неохота.
Христос новоявленный,
смокинг надев,
приехал
в Париж
пароходом.
С венком
рисуют
бога-сынка.
На Келлоге
нет
никакого венка.
Зато
над цилиндром
тянется —
долларное сияньице.
Поздравит
державы
мистер Христос
и будет
от чистого сердца
вздымать
на банкетах
шампанский тост

*
во человецех.
Подпишут мир
на глади листа,
просохнут
фамилии
на́сухо, —
а мы
посмотрим,
что у Христа
припрятано за пазухой.
За пазухой,
полюбуйтесь
вот,
ему
наложили янки —
сильнейший
морской
и воздушный флот,
и газы в баллонах,
и танки.
Готов
у Христа
на всех арсенал;
но главный
за пазухой
камень —
злоба,
которая припасена
для всех,
кто с большевиками.
Пока
Христос
отверзает уста
на фоне
пальмовых веток —
рабочий,
крестьянин,
плотнее стань
на страже
свободы Советов.

***
Длятся
   игрища спартакиадные.
Глаз
  в изумлении
        застыл на теле —
тело здоровое,
      ровное,
             ладное.
Ну и чудно́ же в самом деле!
Неужели же это те, —
которые
в шестнадцатичасовой темноте
кривили
      спины
         хозяйской конторою?!
Неужели это тот,
которого
безработица
         выталкивала
           из фабричных ворот,
чтоб шел побираться,
         искалечен и надорван?!
Неужели это те,
которых —
буржуи
   драться
         гнали из-под плетей,
чтоб рвало тело
          об ядра и порох?!
Неужели ж это те,
из того
   рабочего рода,
который —
     от бородатых до детей —
был
  трудом изуродован?!
Да!
  Это — прежняя
            рабочая масса,
что мялась в подвалах,
            искривлена и худа.
Сегодня
      обмускулено
         висевшее мясо
десятью годами
          свободного труда.

***
Культура велит,
          — бери на учет
частных
   чувств
      базар!
Пускай
   Курой
      на турбины течет
и жадность,
        и страсть,
         и азарт!

***
Скушно Пушкину.
       Чугунному ропщется.
Бульвар
   хорош
      пижонам холостым.
Пушкину
       требуется
          культурное общество,
а ему
    подсунули

         Страстной монастырь

*
От Пушкина
        до «Известий»
               шагов двести.
Как раз
   ему б
        компания была,
но Пушкину
       почти
       не видать «Известий» —
мешают
   писателю
       чертовы купола.
Страстной
    попирает
            акры торцов.
Если бы
      кто
       чугунного вывел!
Там
 товарищ

      Степанов-Скворцов

*

принял бы
    и напечатал
             в «Красной ниве».
Но между
    встал
          проклятый Страстной,
всё
 заслоняет
      купол-гру́шина…
А «Красной ниве»
       и без Пушкина красно́,
в меру красно
      и безмерно скушно.
«Известиям»
        тоже
       не весело, братцы,
заскучали

    от Орешиных и Зозуль

*
А как
     до настоящего писателя добраться?
Страстной монастырь —
          бельмом на глазу.
«Известиям»
        Пушкина
         Страстной заслонил,
Пушкину
       монастырь
            заслонил газету,
и оба-два
    скучают они,
и кажется
    им,
      что выхода нету.
Возрадуйтесь,
      найден выход
            из
положения этого:
снесем Страстной

       и выстроим Гиз

*
чтоб радовал
         зренье поэтово.
Многоэтажься, Гиз,
           и из здания
слова
     печатные
         лей нам,
чтоб радовались
          Пушкины
             своим изданиям,
роскошным,
       удешевленным
               и юбилейным.
И «Известиям»
      приятна близость.
Лафа!
     Резерв товарищам.
Любых
   сотрудников
            бери из Гиза,
из этого
   писательского
            резервуарища.
Пускай
   по-новому
       назовется площадь,
асфальтом расплещется,
              и над ней —
страницы
        печатные
           мысль располощут
от Пушкина
       до наших
         газетных дней.
В этом
   заинтересованы
             не только трое,
займитесь стройкой,
         зря не временя́,
и это,
     увидите,
      всех устроит:
и Пушкина,
    и Гиз,
       и «Известия»…
             и меня.

***
Как будто
чудовищный кран
мир
подымает уверенно —
по ступенькам
50 стран
подымаются
на конгресс Коминтерна.
Фактом
живым
встрянь —
чего и представить нельзя!
50
огромнейших стран
входят
в один зал.
Не коврами
пол стлан.
Сапогам
не мять,
не толочь их.
Сошлись
50 стран,
не изнеженных —
а рабочих.
Послало
50 стран
гонцов
из рабочей гущи,
войны
бронированный таран
обернуть
на хозяев воюющих.
Велело
50 стран:
«Шнур
динамитный
вызмей!
Подготовь
генеральный план
взрыва капитализма».
Черный
негр
прям.
Японец —
желт и прян.
Белый —
норвежец, верно.
50
различнейших стран
идут
на конгресс Коминтерна.
Похода времени —
стан.
Рево́львера дней —
кобура.
Сошлись
50 стран
восстанию
крикнуть:
«Ура!»
Мир
буржуазный,
ляг!
Пусть
обреченный валится!
Колонный зал
в кулак
сжимает
колонны-пальцы.
Будто
чудовищный кран
мир
подымает уверенно —
по ступенькам
50 стран
поднялись
на конгресс Коминтерна.

***
Праздники
    на носу.
Люди
     жаждут праздновать.
Эти дни
      понанесут
безобразия разного.
Нынче лозунг:
      «Водкой вылей
все свои получки».
Из кулёчков
       от бутылей
засияют лучики.
Поплывет
    из церкви
         гул —
развеселый оченно.
Будет
     сотня с лишним скул
в драке разворочена.
Будут
     месть
       ступени лестниц
бородьем лохматым.
Поплывут
    обрывки песен
вперемежку…
      с матом.
Целоваться
       спьяну
          лезть
к дочкам
      и к женам!
Перекинется
      болезнь
к свежезараженным.
Будут
     пятна
       винных брызг
стлаться
      по обоям.
Будут
     семьи
       драться вдрызг
пьяным мордобоем.
По деньгам
       и даром —
только б угостили —
будут пить
    по старым
и по новым стилям.
Упадет
   и пьян,
         и лих…
«Жалко,
      што ли,
       рожи нам?!»
Сколько их
       на мостовых
будет заморожено!
В самогон
    вгоняя рожь,
сёла
 хлещут зелие.
Не опишешь!
      Словом,
            сплошь
радость и веселие.
Смотрю я
    на радостное торжество,
глаз
 оторвать
      не смея…
Но почему оно
         зовется
             «христово рождество»,
а не
 «рождество
         зеленого змея»?!

***
Ясно каждому,
      что парк —
место
      для влюбленных парок.
Место,
   где под соловьем
две души
       в одну совьем.
Где ведет
       к любовной дрожи
сеть
  запутанных дорожек.
В парках в этих
         луны и арки.
С гондол

       баркаролы

*

на водах вам.

Но я
  говорю
        о другом парке —
о Парке
   культуры и отдыха.
В этот парк
     приходишь так,
днем
     работы
         перемотан, —
как трамваи
        входят в парк,
в парк трамвайный
            для ремонта.
Руки устали?
Вот тебе —
     гичка!
Мускул
   из стали,
гичка,
       вычекань!
Устали ноги?
Ногам польза!
Из комнаты-берлоги
иди
  и футболься!
Спина утомилась?
Блузами вспенясь,
сделайте милость,
шпарьте в теннис.
Нэпское сердце —
         тоже радо:
Европу
   вспомнишь
           в шагне и в стукне.
Рада
     и душа бюрократа:
газон —
      как стол
        в зеленом сукне.
Колесо —
     умрешь от смеха —
влазят
   полные
      с оглядцей.
Трудно им —
      а надо ехать!
Учатся
   приспособляться.
Мышеловка —
      граждан двадцать
в сетке
   проволочных линий.
Верно,
   учатся скрываться
от налогов
     наркомфиньих.
А масса
   вливается
        в веселье в это.
Есть
  где мысль выстукать.
Тут
  тебе
   от Моссовета
радио
      и выставка.
Под ручкой
        ручки груз вам
таскать ли
     с тоски?!
С профсоюзом
гулянье раскинь!
Уйди,
      жантильный,
           с томной тоской,
комнатный век
         и безмясый!
Входи,
   товарищ,
          в темп городской,
в парк
   размаха и массы!

***
Я в «Рабочей»,
      я в «Газете»
меж культурнейших даров
прочитал
       с восторгом
         эти
биографии воров.
Расковав
       лиризма воды,
ударяясь в пафос краж,
здесь
     мусолятся приводы
и судимости
        и стаж…
Ну и романтика!
Хитры
   и ловки́,
деньгу прикарманьте-ка
и марш

   в Соловки

*

А потом:
      побег…
         тайга…
Соблазнен.
     Ворую!
        Точка.

«Славное мо-о-о-ре

*

Священ-н-ный Байкал,
Славный кор-р-р-рабль,
Омулевая бочка…»
Дела́,
      чтоб черти ели вас!
Чем
  на работу злиться,
пойду
       вором,
          отстреливаясь

от муров

*

       и милиций.
Изучу я
   это дельце.
Озари,
   газета,
      лучиком!!!
Кто
  писателем в отдельце —
Сонька

   Золотая ручка

*

Впрочем,
       в глупом стиле оном
не могу
   держаться более…
Товарищи,
     для чего нам

эта рокамболия?

***
Петр Иванович Васюткин
бога
беспокоит много —
тыщу раз,
должно быть,
в сутки
упомянет
имя бога.
У святоши —
хитрый нрав, —
черт
в делах
сломает ногу.
Пару
коробов
наврав,
перекрестится:
«Ей-богу».
Цапнет
взятку —
лапа в сале.
Вас считая за осла,
на вопрос:
«Откуда взяли?»
отвечает:
«Бог послал».
Он
заткнул
от нищих уши, —
сколько ни проси, горласт,
как от мухи
отмахнувшись,
важно скажет:
«Бог подаст».
Вам
всуча
дрянцо с пыльцой,
обворовывая трест,
крестит
пузо
и лицо,
чист, как голубь:
«Вот те крест».
Грабят,
режут —
очень мило!
Имя
божеское
помнящ,
он
пройдет,
сказав громилам:
«Мир вам, братья,
бог на помощь!»
Вор
крадет
с ворами вкупе.
Поглядев
и скрывшись вбок,
прошептал,
глаза потупив:
«Я не вижу…
Видит бог».
Обворовывая
массу,
разжиревши понемногу,
подытожил
сладким басом:
«День прожил —
и слава богу».
Возвратясь
домой
с питей —
пил
с попом пунцоворожим, —
он
сечет
своих детей,
чтоб держать их
в страхе божьем.
Жене
измочалит
волосья и тело
и, женин
гнев
остудя,
бубнит елейно:
«Семейное дело.
Бог
нам
судья».
На душе
и мир
и ясь.
Помянувши
бога
на ночь,
скромно
ляжет,
помолясь,
христианин
Петр Иваныч.
Ублажаясь
куличом да пасхой,
божьим словом
нагоняя жир,
все еще
живут,
как у Христа за пазухой,
всероссийские
ханжи.

***
«Пролетарий
      туп жестоко —
дуб
 дремучий
         в блузной сини!
Он в искусстве
         смыслит столько ж,
сколько
   свиньи в апельсине.
Мужики —
    большие дети.
Крестиянин
        туп, как сука.
С ним
   до совершеннолетия
можно
   только что
       сюсюкать».
В этом духе
       порешив,
шевелюры
    взбивши кущи,
нагоняет
       барыши
всесоюзный
        маг-халтурщик.
Рыбьим фальцетом
           бездарно оря,
он
    из опер покрикивает,
он
    переделывает

          «Жизнь за царя»

*

в «Жизнь

       за товарища Рыкова

*

».

Он
 берет
      былую оду,
славящую
        царский шелк,
«оду»
     перешьет в «свободу»
и продаст,
    как рев-стишок.
Жанр
     намажет
      кистью тучной,
но узря,
   что спроса нету,
жанр изрежет
      и поштучно
разбазарит
    по портрету.
Вылепит

       Лассаля

*

       ихняя порода;
если же
   никто
      не купит ужас глиняный —
прискульптурив
          бороду на подбородок,
из Лассаля
    сделает Калинина.
Близок
   юбилейный риф,
на заказы
        вновь добры,
помешают волоса ли?
Год в Калининых побыв,
бодро
     бороду побрив,
снова
     бюст
    пошел в Лассали.
Вновь
   Лассаль
      стоит в продаже,
омоложенный проворно,
вызывая
       зависть
           даже

у профессора Воронова

*

По наркомам
      с кистью лазя,
день-деньской
      заказов ждя,
укрепил
      проныра
       связи
в канцеляриях вождя.
Сила знакомства!
       Сила родни!
Сила
    привычек и давности!
Только попробуй
       да сковырни
этот
 нарост бездарностей!
По всем известной вероятности —
не оберешься
      неприятностей.
Рабочий,
       крестьянин,
         швабру возьми,
метущую чисто
         и густо,
и месяц
   метя
         часов по восьми,
смети
     халтуру
         с искусства.

***
Помните
    раньше
       дела провинций? —

Играть в преферанс,

*

         прозябать
             и травиться.
Три тысячи три,
       до боли скул,
скулили сестры,
       впадая в тоску.
В Москву!
    В Москву!!
         В Москву!!!
                 В Москву!!!!
Москва белокаменная,
          Москва камнекрасная
всегда
   была мне
       мила и прекрасна.
Но нам ли
    столицей одной утолиться?!
Пиджак Москвы
       для Союза узок.
И вижу я —
      за столицей столица
растет
   из безмерной силы Союза.
Где во́роны
      вились,
         над падалью каркав,
в полотна
    железных дорог
            забинтованный,
столицей
    гудит

       украинский Харьков

*

,

живой,
   трудовой
       и железобетонный.
За горами угля́
      и рельс
поезда
   не устанут свистать.
Блок про это писал:
         «Загорелась

Мне Америки новой звезда!»

*

Где раньше
    су́шу
       китов и акул
лизало
   безрыбое море,
в дворцах
    и бульварах
          ласкает Баку —
того,
   кто трудом измо́рен.
А здесь,
    где афиши
         щипала коза,
— «Исполнят
      такие-то арии»… —
сказанием
    встает Казань,
столица
   Красной Татарии.
Москве взгрустнулось.
            Старушка, што ты?!
Смотри
   и радуйся, простолицая:
вылупливаются,
       во все Советские Штаты,
новорожденные столицы!

***
Огромные
     зеленеют столы.
Поляны такие.
      И —
по стенам,
     с боков у стола —
            стволы,
называемые —
      «кии́».
Подходят двое.
      «Здоро́во!»
              «Здоро́во!»
Кий выбирают.
         Дерево —
              во!
Первый
   хочет
          надуть второго,
второй —
        надуть
          первого.
Вытянув
      кисти
      из грязных манжет,
начинает
       первый
           трюки.
А у второго
     уже
         «драже-манже»,
то есть —
        дрожат руки.
Капли
       со лба
         текут солоны́,
он бьет
   и вкривь и вкось…
Аж встали
     вокруг
           привиденья-слоны,
свою
  жалеючи
      кость.
Забыл,
   куда колотить,
         обо што, —
стаскивает
     и галстук, и подтяжки.
А первый
     ему
      показывает «клопштосс»,
берет
   и «эффе»

        и «оттяжки»

*

Второй
   уже
     бурак бураком
с натуги
   и от жары.
Два
  — ура! —
      положил дураком
и рад —
   вынимает шары.
Шары
      на полке
      сияют лачком,
но только
       нечего радоваться:

первый — «саратовец»

*
              как раз
                на очко
больше
   всегда
      у «саратовца».
Последний
     шар
         привинтив к борту́
(отыгрыш —

         именуемый «перлом»

*

второй
   улыбку
      припрятал во рту,
ему
  смеяться
        над первым.
А первый
        вымелил кий мелком:
«К себе
   в середину

        дуплет

*

И шар
      от борта
      промелькнул мельком
и сдох
   у лузы в дупле.
О зубы
   зубы
     скрежещут зло,
улыбка
   утопла во рту.
«Пропали шансы…
        не повезло…
Я в новую партию
        счастья весло —
вырву
       у всех фортун».
О трешнице
        только
           вопрос не ясен —
выпотрашивает
         и брюки
           и блузу.
Стоит
       партнер,
      холодный, как Нансен,
и цедит
   фразу
      в одном нюансе:
«Пожалуйста —
          деньги в лузу».
Зальдилась жара.
        Бурак белеет.
И голос
   чужой и противный:
«Хотите
   в залог
      профсоюзный билет?
Не хотите?
     Берите партийный!»
До ночи
   клятвы
      да стыдный гнет,
а ночью
   снова назад…
Какая
      сила
     шею согнет
тебе,
     человечий азарт?!

***
Подымая
       гири
      и ганте́ли,
обливаясь
     сто десятым потом,
нагоняя
   мускулы на теле,
все
  двуногие
         заувлекались спортом.
Упражняются,
      мрачны и одиноки.
Если парня,
     скажем,
           осенил футбол,
до того
   у парня
      мускулятся ноги,
что идет,
       подламывая пол.
Если парень
         боксами увлекся,
он —
      рукой — канат,
         а шеей —
                 вол;
дальше
   своего
      расквашенного носа
не мерещится
      парнишке
              ничего.
Постепенно
        забывает
         все на свете.
Только
   мяч отбей
        да в морду ухай, —
и свистит,
     засвистывает ветер,
справа
   в левое засвистывает ухо.
За такими,
     как за шерстью
           золотой овцы,
конкурентову
      мозоль
         отдавливая давкой,
клубные
       гоняются дельцы,
соблазняя
     сверхразрядной ставкой.
И растет
      приобретенный чемпион
безмятежней
         и пышнее,
             чем пион…
Чтобы жил
     привольно,
            побеждая и кроша,
чуть не в пролетарии
         произведут
                 из торгаша.
У такого
      в политграмоте
           неважненькая си́лища,
От стыда
       и хохота
        катись под стол:
назовет
   товарища Калинина

            
*
величает —

      Рыкова

*

Но зато —
     пивцы́!
        Хоть бочку с пивом выставь!
То ли в Харькове,
        а то ль в Уфе
говорят,
   что двое футболистов
на вокзале
     вылакали
             весь буфет.
И хотя
   они
     к политучебе вя́лы,
но зато
   сильны
      в другом
             изящном спорте:
могут
      зря
      (как выражаются провинциалы)
всех девиц
     в окру́ге
           перепортить!
Парень,
   бицепсом
        не очень-то гордись!
В спорт
   пока
         не внесено особых мен.
Нам
  необходим
      не безголовый рекордист —
нужен
       массу подымающий
              спортсмен.

***
Вы
 на ерунду
         миллионы ухлопываете,
а на изобретателя
       смотрите кривенько.
Миллионы
    экономятся
             на массовом опыте,
а вы
 на опыт
        жалеете гривенника.
Вам
 из ваших кабинетов
          видать ли,
как с высунутыми языками
              носятся изобретатели?
Изобрел чего —
          и трюхай,
вертят
   все
    с тобой
       вола
и
назойливою мухой
смахивают со стола.
Планы
   кроет
        пыльным глянцем,
полк
 мышей
    бумаги грыз…
Сто четырнадцать инстанций.
Ходят вверх
        и ходят вниз.
Через год
        проектов кипку
вам
 вернут
    и скажут —
            «Ах!
вы
     малюточку-ошибку
допустили в чертежах».
Вновь
      дорога —
          будто скатерть.
Ходит
   чуть не десять лет,
всю
 деньгу свою
          протратя
на модель
        и на билет.
Распродавши дом
       и платье,
без сапог
       и без одеж,
наконец
   изобретатель
сдал
 проверенный чертеж.
Парень
   загнан,
      будто мул,
парню аж
        бифштексы снятся…
И
   подносятся ему
ровно
      два рубля семнадцать.
И язык
   чиновный
       вяленый
вывел парню —
          «Простофон,
запоздали,
    премиальный
на банкет
        растрачен фонд».
На ладонях
    гро̀ши взвеся,
парень
   сразу
       впал в тоску —
хоть заешься,
         хоть запейся,
хоть повесься
      на суку.
А кругом,
       чтоб деньги видели
— укупить-де
      можем
         мир, —
вьются
   резво
        представители
заграничных
         важных фирм.
Товарищ хозяйственник,
          время
перейти
   от слов
         к премиям.
Довольно
        болтали,
       об опытах тараторя.
Даешь
   для опыта
       лаборатории!
Если
    дни
       опутали вести
сетью вредительств,
            сетью предательств,
на самом важном,
       видном месте
должен
   стоять
      изобретатель.

***
Коммуну,
     сколько руками ни маши,
не выстроишь
      голыми руками.
Тысячесильной
          мощью машин
в стройку
     вздымай
            камень!
Выместь
       паутину и хлам бы!
Прорезать
     и выветрить
             копоть и гарь!
Помни, товарищ:
        электрическая лампа —
то же,
   что хороший
         стих и букварь.
Мы
  прославляли
        художников и артистов…
А к технике
        внимание
            видать ли?
На первое
     такое же
           место выставь —
рабочих,
       техников,
           изобретателей!
Врывайся
     в обывательские
            норы мышиные,
лозунгом
     новым
        тряся и теребя.
Помни,
   что, встряхивая
           быт
            машиною,
ты
  продолжаешь
        дело Октября.

***
Бедный,
      бедный Пушкин!
Великосветской тиной
дамам
   в холеные ушки
читал
     стихи
       для гостиной.
Жаль —
      губы.
Дам
 да вон!
Да в губы
        ему бы
да микрофон!

Мусоргский

*
         бедный, бедный!
Робки
     звуки роялишек:
концертный зал
          да обеденный
обойдут —
    и ни метра дальше.
Бедный,
      бедный Герцен!
Слабы

   слова красивые

*

По радио
        колокол-сердце
расплескивать бы
       ему
         по России!
Человечьей
    отсталости
            жертвы —
радуйтесь
        мысли-громаде!
Вас
 из забытых и мертвых
воскрешает
    нынче
       радио!
Во все
   всехсветные лона
и песня
   и лозунг текут.
Мы
 близки
    ушам миллионов —
бразильцу
    и эскимосу,
            испанцу
             и вотяку.
Долой
   салонов жилье!
Наш день
       прекрасней, чем небыль…
Я счастлив,
       что мы
           живем
в дни
     распеваний по небу.

***
Тяжек
   разрух
      груз.
Мы
 в хвосте
       у других стран.
Подготовь,
    за вузом вуз,
для подъема
        хозяйства
             кран.
В деревнях
    во мраке и ветре
мужики
   под собачий лай
ждут
    тебя, инженер-электрик,
ночью
   солнцем
         — вторым! —
                запылай.
Сколько нефти
         войной слизали,
скрылась нефть
         у земли в корнях.
Наших недр
       миллионную залежь
выводи
   на свет,
          горняк.
На деревне
    кривой,
       рябой
смерть
   у каждой двери торчит.
На гриппы,
    на оспы
           в бой
выходите
       из вузов,
       врачи.
Землю
   мы
    используем разве?
Долго ль
       дождика
       ждать у туч нам?
Выходи,
      агроном-тимирязевец,
землю
      сами,
       без бога утучним.
Ободрались,
        как ни крои́те,
не заштопать
        домов
          и века.
Выходи,
      архитектор-строитель,
нам,
 бездомным,
           дома воздвигай.
Погибает
       скот
      по нашей вине,
мор
 считают
        божьей карой.
Сто кило
       на каждой свинье
наращивайте,
      ветеринары.
Не дадим
    буржуазным сынкам
по Донбассам

      контру вить

*

Через вуз
       от сохи,
       от станка
мозговитым
       спецом
           выйдь.
Тяжек
   разрух
      груз,
но бодрей
    других стран
мы
 построим,
      пройдя вуз,
для подъема
        хозяйства
             кран.

***
Несся
       крик
     из мира старого:
«Гражданин
        советский —
           варвар.
Героизма
       ждать
      не с Востока нам,
не с Востока
        ждать ума нам.
На свете
      только
         Европа умна.
Она
  и сердечна
      и гуманна».
И Нобиле
        в Ленинграде
не взглянул
     на советские карты.
Но скоро
       о помощи радио
с айсбергов
     слал
          с покатых.
Оказалось —
          в полюсной теми
разбирались
        у нас в Академии.
От «Италии»
         столб дыма.
«SOS»
   рассылает в отчаянии.
Подымят сигарой
        и мимо
проходят
       богачи англичане.
Мы ж
      во льдах
      пробивались тараном…
Не правда ли —
          очень странно?
Еще
  не разобрали
        дела черного,
но похоже
     по тому,
           как себя ведут, —
что бросили
        итальянцы
             шведа ученого,
кстати,
   у раненого
        отняв еду.
Не знаю,
      душа у нас добра ли —
но мы
      и этих фашистов подобрали.
Обгоняя
      гуманные страны,
итальянцев
     спасаем уверенно.
Это —
   «очень странно».
Но…
  совершенно верно.

***
Товарищ Попов
         чуть-чуть не от плуга.
Чуть
  не от станка
           и сохи.
Он —
       даже партиец,
             но он
           перепуган,
брюзжит
       баритоном сухим:
«Раскроешь газетину —
             в критике вся, —
любая
   колеблется
        глыба.
Кроют.
   Кого?
         Аж волосья́
встают
   от фамилий
           дыбом.
Ведь это —
     подрыв,
            подкоп ведь это…
Критику
      осторожненько
           до́лжно вести.
А эти —
      критикуют,
            не щадя авторитета,
ни чина,
      ни стажа,
        ни должности.
Критика
      снизу —
        это яд.
Сверху —
     вот это лекарство!
Ну, можно ль
         позволить
            низам,
               подряд,
всем! —
      заниматься критиканством?!
О мерзостях
        наших
        трубим и поем.
Иди
  и в газетах срамись я!
Ну, я ошибся…
      Так в тресте ж,
               в моем,
имеется
   ревизионная комиссия.
Ведь можно ж,
          не задевая столпов,
в кругу
   своих,
         братишек, —
вызвать,
      сказать:
          — Товарищ Попов,
орудуй…
      тово…
      потише… —
Пристали
        до тошноты,
            до рвот…
Обмазывают
         кистью густою.
Товарищи,
     ведь это же ж
           подорвет
государственные устои!
Кого критикуют? —
            вопит, возомня,
аж голос
       визжит
          тенорком. —
Вчера —
      Иванова,
        сегодня —
            меня,
а завтра —
     Совнарком!»
Товарищ Попов,
          оставьте скулеж.
Болтовня о подрывах —
           ложь!
Мы всех зовем,
         чтоб в лоб,
               а не пятясь,
критика
   дрянь
      косила.
И это
      лучшее из доказательств
нашей
   чистоты и силы.

***
«Париж!
      Париж!..
       приедешь, угоришь!»
Не зря
   эта рифма
       притянута рифмачами.
Воришки,
        по-ихнему —

             «нуво-риш

*

»,

жизнь
     прожигают
       разожженными ночами.
Мусье,
   мадамы,
         возбужденней петухов,
прут
 в парфюмерии,
           в драгоценном звоне.
В магазинах
       в этих
       больше духов,
чем у нас
       простой
       человечьей вони.
Падкие
   до всякой
          титулованной рекламки,
все
 на свете
       долларом вы́ценя,
по тысячам
    франков
           раскупают американки
разных
   наших

      князей Голицыных

*

Рекламы
      угробливают
         световыми колами;
аршины
   букв
        подымают ор,
богатых соблазняют,
         всучивают рекламы:
гусиную печенку,
       авто,
            ликер.
И въевшись в печенку,
            промежду повис
плакат
   на заборе каменистом:
«Я,
 основатель комсомола,
             Морис
Лапорт,
   бросаю партию коммунистов».
Сбоку нарисовано, —
         как не затосковать! —
сразила
   насмешка дерзкая, —
нарисовано:
       коммунистам
          сыплет Москва
золото коминтернское.
С другого
       портрет —
           французик как французики,
за такого
      лавочники
          выдают дочек.
Пудреная мордочка,
           черненькие усики,
из карманчика
      шелковый платочек.
По карточке
       сосуночек
         первый сорт, —
должно быть,
         либеральничал
            под руководством мамаши.
Ласковый теленок
       двух маток сосет —
и нашим,
       и вашим.
Вырос Морис,
      в грудях трещит,
влюбился Лапорт
       с макушки по колени.
Что у Лапорта?
      Усы и прыщи, —
а у
    мадмуазель —
           магазин бакалейный.
А кругом
      с приданым

         Ротшильды и Коти́

*

Комсомальчик
      ручку
             протягивает с опаской.
Чего задумался?
          Хочется?
          Кати
колбаской!
А билет партийный —
             девственная плева.
Лишайтесь, —
      с Коти
         пируя вечерочками.
Где уж,
   нам уж
      ваших переплевать
с нашими
        советскими червончиками.
Морис,
   вы продались
         нашему врагу, —
вас
 укупили,
       милый теленок,

за редерер

*
    за кроликовое рагу,
за шелковые портьеры
            уютных квартиренок.
Обращаюсь,
       оборвав
            поэтическую строфу,
к тем,
     которыми
          франки дадены:
— Мусью,
    почем
           покупали фунт
этой
 свежей
    полицейской телятины? —
Секрет
   коммунистов
           Лапортом разболтан.
Так что ж, молодежь, —
          без зазренья ори:
— Нас всех
    подкупило
            советское золото,
золото
      новорожденной
            Советской зари!

***
Лошадь
сказала,
взглянув на верблюда:
«Какая
гигантская
лошадь-ублюдок».
Верблюд же
вскричал:
«Да лошадь разве ты?!
Ты
просто-напросто —
верблюд недоразвитый».
И знал лишь
бог седобородый,
что это —
животные
разной породы.

***
Из газет

Красивые шпили
        домов-рапир
видишь,
      в авто несясь.
Прекрасны
     в Париже
         пале ампир,
прекрасны

     пале ренесанс

*
Здесь чтут
     красоту,
        бульвары метя,
искусству
        почет здоро́в —
сияют
      векам
        на дворцовых медях
фамилии архитекторов.
Собакой
      на Сене
           чернеют дворцы
на желтизне
        на осенней,
а этих самых
          дворцов
         творцы
сейчас

   синеют в Венсене

*
Здесь не плачут
         и не говорят,
надвинута
     кепка
         на бровь.
На глине
       в очередь к богу
           в ряд
тридцать
       рабочих гробов.
Громок
   парижских событий содом,
но это —
       из нестоящих:
хозяевам
      наспех
         строили дом,
и дом
      обвалился на строящих.
По балкам
     будто
         растерли томат.
Каменные
     встали над я́миною —
каменное небо,
         каменные дома
и горе,
   огромное и каменное.
Закат кончается.
          Час поздноват.
Вечер
      скрыл искалеченности.
Трудно
   любимых
           опознавать
в человечьем
      рагу из конечностей.
Дети,
      чего испугались крови?!
Отмойте
      папе
      от крови щеку!
Строить
      легочь
         небесных кровель
папе —
   небесному кровельщику.
О папе скорбь
      глупа и пуста,
он —
      ангел французский,
           а впрочем,
ему
  и на небе
         прикажут стать
божьим чернорабочим.
Сестра,
   чего
         склонилась, дрожа, —
обвисли
   руки-плети?!
Смотри,
   как прекрасен

         главный ажан

*

в паре
       солнц-эполетин.
Уймись, жена,
      угомонись,
слезы
      утри
     у щек на коре…
Смотри,
   пришел
         премьер-министр
мусье Пуанкаре.
Богатые,
      важные с ним господа,
на портфелях
      корон отпечатки.
Мусье министр
         поможет,
           подаст…
пухлую ручку в перчатке.
Ажаны,
   косясь,
      оплывают гроба
по краю
      горя мокрого.
Их дело одно —
          «пасэ а табак»,
то есть —
     «бей до́ крови».
Слышите:
     крики
          и песни клочки
домчались
     на спинах ветро́в…
Это ажаны
     в нос и в очки
наших
   бьют у метро.
Пусть
      глупые
         хвалят
            свой насест —
претит
   похвальба отеческая.
Я славлю тебя,
      «репюблик франсэз»,
свободная
     и демократическая.
Свободно, братья,
        свободно, отцы,
ждите
       здесь
        вознесения,

чтоб новым Людовикам

*

           пале и дворцы
легли
     собакой на Сене.
Чтоб город
     верхами
           до бога дорос,
чтоб видеть,
         в авто несясь,
как чудны
     пале

      Луи Каторз

*

ампир
       и ренесанс.
Во внутренности
        не вмешиваюсь, гостя́,
лишь думаю,
         куря папироску:
мусье Париж,
      на скольких костях
твоя
  покоится роскошь?

***
У меня растут года,
будет и семнадцать.
Где работать мне тогда,
чем заниматься?

Нужные работники —
столяры и плотники!
Сработать мебель мудрено:
сначала
мы
берем бревно
и пилим доски
длинные и плоские.
Эти доски
вот так
зажимает
стол-верстак.
От работы
пила
раскалилась добела.
Из-под пилки
сыплются опилки.
Рубанок
в руки —
работа другая:
сучки, закорюки
рубанком стругаем.
Хороши стружки —
желтые игрушки.
А если
нужен шар нам
круглый очень,
на станке токарном
круглое точим.
Готовим понемножку
то ящик,
то ножку.
Сделали вот столько
стульев и столиков!

Столяру хорошо,
а инженеру —
лучше,
я бы строить дом пошел,
пусть меня научат.
Я
сначала
начерчу
дом
такой,
какой хочу.
Самое главное,
чтоб было нарисовано
здание
славное,
живое словно.
Это будет
перёд,
называется фасад.
Это
каждый разберет —
это ванна,
это сад.
План готов,
и вокруг
сто работ
на тыщу рук.
Упираются леса
в самые небеса.
Где трудна работка,
там
визжит лебедка;
подымает балки,
будто палки.
Перетащит кирпичи,
закаленные в печи́.
По крыше выложили жесть.
И дом готов,
и крыша есть.
Хороший дом,
большущий дом
на все четыре стороны,
и заживут ребята в нем
удобно и просторно.

Инженеру хорошо,
а доктору —
лучше,
я б детей лечить пошел,
пусть меня научат.
Я приеду к Пете,
я приеду к Поле.
— Здравствуйте, дети!
Кто у вас болен?
Как живете,
как животик? —
Погляжу
из очков
кончики язычков.
— Поставьте этот градусник
под мышку, детишки. —
И ставят дети радостно
градусник под мышки.
— Вам бы
очень хорошо
проглотить порошок
и микстуру
ложечкой
пить понемножечку.
Вам
в постельку лечь
поспать бы,
вам —
компрессик на живот,
и тогда
у вас
до свадьбы
всё, конечно, заживет. —

Докторам хорошо,
а рабочим —
лучше,
я б в рабочие пошел,
пусть меня научат.
Вставай!
Иди!
Гудок зовет,
и мы приходим на завод.
Народа — уйма целая,
тысяча двести.
Чего один не сделает —
сделаем вместе.
Можем
железо
ножницами резать,
краном висящим
тяжести тащим;
молот паровой
гнет и рельсы травой.
Олово плавим,
машинами правим.
Работа всякого
нужна одинаково.
Я гайки делаю,
а ты
для гайки
делаешь винты.
И идет
работа всех
прямо в сборочный цех.
Болты,
лезьте
в дыры ровные,
части
вместе
сбей
огромные.
Там —
дым,
здесь —
гром.
Гро —
мим
весь
дом.
И вот
вылазит паровоз,
чтоб вас
и нас
и нес
и вез.

На заводе хорошо,
а в трамвае —
лучше,
я б кондуктором пошел,
пусть меня научат.
Кондукторам
езда везде.
С большою сумкой кожаной
ему всегда,
ему весь день
в трамваях ездить можно.
— Большие и дети,
берите билетик,
билеты разные,
бери любые —
зеленые,
красные
и голубые. —
Ездим рельсами.
Окончилась рельса,
и слезли у леса мы,
садись
и грейся.

Кондуктору хорошо,
а шоферу —
лучше,
я б в шоферы пошел,
пусть меня научат.
Фырчит машина скорая,
летит, скользя,
хороший шофер я —
сдержать нельзя.
Только скажите,
вам куда надо —
без рельсы
жителей
доставлю на дом.
Е —
дем,
ду —
дим:
«С пу —
ти
уй —
ди!»

Быть шофером хорошо,
а летчиком —
лучше,
я бы в летчики пошел,
пусть меня научат.
Наливаю в бак бензин,
завожу пропеллер.
«В небеса, мотор, вези,
чтобы птицы пели».
Бояться не надо
ни дождя,
ни града.
Облетаю тучку,
тучку-летучку.
Белой чайкой паря,
полетел за моря.
Без разговору
облетаю гору.
«Вези, мотор,
чтоб нас довез
до звезд
и до луны,
хотя луна
и масса звезд
совсем отдалены».

Летчику хорошо,
а матросу —
лучше,
я б в матросы пошел,
пусть меня научат.
У меня на шапке лента,
на матроске
якоря.
Я проплавал это лето,
океаны покоря.
Напрасно, волны, скачете —
морской дорожкой
на реях и по мачте,
карабкаюсь кошкой.
Сдавайся, ветер вьюжный,
сдавайся, буря скверная,
открою
полюс
Южный,
а Северный —
наверное.

Книгу переворошив,
намотай себе на ус —
все работы хороши,
выбирай
на вкус!

***
Всем известно,
       что мною
          дрянь
воспета
   молодостью ранней.
Но дрянь не переводится.
          Новый грянь
стих
 о новой дряни.
Лезет
     бытище
      в щели во все.
Подновили житьишко,
            предназначенное на слом,
человек
   сегодня
          приспособился и осел,
странной разновидностью —
               сидящим ослом.
Теперь —
    затишье.
          Теперь не наро́дится
дрянь
     с настоящим
       характерным лицом.
Теперь
   пошло
      с измельчанием народца
пошлое,
      маленькое,
           мелкое дрянцо.
Пережил революцию,
         до нэпа до́жил
и дальше
       приспособится,
          хитёр на уловки…
Очевидно —
      недаром тоже
и у булавок
       бывают головки.
Где-то
   пули
       рвут
           знамённый шёлк,
и нищий
       Китай
         встает, негодуя,
а ему —
      наплевать.
          Ему хорошо:
тепло
     и не дует.
Тихо, тихо
    стираются грани,
отделяющие
        обывателя от дряни.
Давно
   канареек
          выкинул вон,
нечего
   на птицу тратиться.
С индустриализации
         завел граммофон
да канареечные
         абажуры и платьица.
Устроил
      уютную
           постельную нишку.
Его
 некультурной
       ругать ли гадиною?!
Берет
     и с удовольствием
          перелистывает книжку,
интереснейшую книжку —
              сберегательную.
Будучи
   очень
         в семействе добрым,
так
 рассуждает
      лапчатый гусь:
«Боже

      меня упаси от допра

*

а от Мопра

*

      и сам упасусь».
Об этот
   быт,
        распухший и сальный,
долго
     поэтам
        язык оббивать ли?!
Изобретатель,
      даешь
           порошок универсальный,
сразу
    убивающий
       клопов и обывателей.

***
Петр Иванович Сорокин
в страсти —
       холоден, как лед.
Все
 ему
   чужды пороки:
и не курит
    и не пьет.
Лишь одна
    любовь
       рекой
залила́
   и в бездну клонит —
любит
   этакой серьгой
повисеть на телефоне.
Фарширован
        сплетен
         кормом,
он
    вприпрыжку,
         как коза,
к первым
       вспомненным
              знакомым
мчится
   новость рассказать.
Задыхаясь
        и сипя,
добредя
   до вашей
       дали,
он
    прибавит от себя
пуд
 пикантнейших деталей.
«Ну… —
      начнет,
          пожавши руки, —
обхохочете живот,
Александр
    Петрович
           Брюкин —
с секретаршею живет.
А Иван Иваныч Тестов —
первый
   в тресте
         инженер —
из годичного отъезда
возвращается к жене.
А у той,
   простите,
       скоро —
прибавленье!
         Быть возне!
Кстати,
   вот что —
       целый город
говорит,
      что раз
         во сне…»
Скрыл
   губу
    ладоней ком,
стал
 от страха остролицым.
«Новость:
        предъявил…
         губком…
ультиматум
       австралийцам».
Прослюнявив новость
            вкупе
с новостишкой
      странной
          с этой,
быстро
   всем
        доложит —
          в супе
что
 варилось у соседа,
кто
 и что
      отправил в рот,
нет ли,
   есть ли
      хахаль новый,
и из чьих
       таких
      щедрот
новый
   сак
    у Ивановой.
Когда
      у такого
      спросим мы
желание
      самое важное —
он скажет:
    «Желаю,
          чтоб был
            мир
огромной
        замочной скважиной.
Чтоб в скважину
           в эту
         влезши на треть,
слюну
      подбирая еле,
смотреть
      без конца,
          без края смотреть —
в чужие
   дела и постели».

***
Первое Мая.
Снега доконавши,
солнечный флаг подымай.
Вечно сияй
над республикой нашей,
Труд,
Мир,
Май.
Рдей над Европой!
И тюрьмы-коробки
майским
заревом
мой.
Пар из котлов!
Заглушайте топки!
Сталь,
стоп,
стой!
Сегодня
мы,
перед тем как драться,
в просторе улиц
и рощ
проверим
по счётам
шагов демонстраций
сил
тыщ
мощь.
В солнце
не плавится
память литая,
помнит,
чернее, чем грач:
шли
с палачом
по лачугам Китая
ночь,
корчь,
плач.
В жаре колоний
гнет оголеннее, —
кровью
плантации мажь.
В красных знаменах
вступайте, колонии,
к нам,
в наш
марш.
Лигою наций
бьются баклуши.
Внимание, ухо и глаз.
Слушай
антантовских
танков и пушек
гром,
визг,
лязг.
Враг
в открытую
зубья повыломил —
он
под земною корой.
Шахты расчисть

и с новыми силами

*

в сто
сил
строй.
В общее зарево
слейтесь, мильоны
флагов,
сердец,
глаз!
Чтобы
никто
не отстал утомленный,
нас
нес
класс.
Время,
яму
буржуям
вырой, —
заступы
дней
подымай!
Время
зажечь
над республикой мира
Труд,
Мир,
Май!

***
Фельетонов ягодки —
            рецензий цветочки…
Некуда деваться дальше!
Мы знаем
    о писателях
            всё до точки:
о великих
    и о
      захудалейших.
Внимает
      критик
         тише тли,

не смолк ли Жаров

*

           пишет ли?..
Разносят
      открытки

       Никулина

*

вид,

мы знаем,

        
что́
Никулин:

как поживает,
      что творит,
не хвор,
   не пьет коньяку ли.
Богемские
    новости
       жадно глотая,
орем —
   «Расхвали,
          раскатай его!»
Мы знаем,
    чем

      фарширован Катаев

*
и какие
   формы у Катаева
С писателем
        нянчась
         как с писаной торбой,
расхвалит

    Ермилов

*

          милого,

а Горбов

*

       в ответ,
           как верблюд двугорбый,
наплюнет
    статьей
       на Ермилова.
Читатель
       зрачком
       по статье поелозит
и хлопнет
    себя
      по ляжке:
«Зачем
   в такой лошадиной дозе
подносится

    разный Малашкин

*
Рабочему
       хочется
       держаться в курсе
и этой книги
         и той,
но мы не хотим —
          не в рабочем вкусе —
забыв,
   что бывают
          жареные гуси,
питаться
       одной
          духовной едой.
Мы можем
    распутать
         в миг единый
сложные
       поэтические
            путы,
но черт его знает,
       что едим мы
и в какую
        гадость
       обуты?!
Малашкиным
      и в переплете
            не обуется босой,
но одинаково
      голодный,
          босой
на последний
      двугривенный свой
любит,
   шельмец,
          побаловаться колбасой.
Тому,
     у кого
    от голода слюна,
мало утешительны
          и странны
указания,
       что зато-де —
             «Луна»
у вас
 повисла

      «с правой стороны»

*
Давайте
   затеем
      новый спор мы —
сойдитесь,
    критик и апологет,
вскройте,
       соответствуют ли
               сапожные формы
содержанию —
         моей ноге?
Учти,
     за башмаками
          по магазинам лазя,
стоят дорого
        или дёшевы,
крепок ли
    у башмака
         материальный базис,
то есть —
    хороши ли подошвы?
Явитесь,
      критики
       новой масти,
пишите,
   с чего желудок пучит.
Может,
   новатор —
       колбасный мастер,
а может,
      просто
          бандит-попутчик.
Учтя
    многолюдность
         колбасных жертв,
обсудим
      во весь
          критический азарт,
современен ли
      в сосисках
          фарш-сюжет,
или
 протух
    неделю назад.
Товарищ!
       К вещам
       пером приценься,
критикуй поэмы,
       рецензируй басни.
Но слушай окрик:
       «Даешь
          рецензии
на произведения
           сапожной и колбасной!»

***
Появились
    молодые
превоспитанные люди —

Мопров

*

   знаки золотые
им
 увенчивают груди.
Парт-комар

    из МКК

*

не подточит
       парню
       носа:
к сроку
   вписана
         строка
проф —
     и парт —
        и прочих взносов.
Честен он,
    как честен вол.
В место
   в собственное
         вросся
и не видит
    ничего
дальше
   собственного носа.
Коммунизм
       по книге сдав,
перевызубривши «измы»,
он
     покончил навсегда
с мыслями
    о коммунизме.
Что заглядывать далече?!
Циркуляр
       сиди
      и жди.
— Нам, мол,
       с вами
       думать неча,
если
 думают вожди. —
Мелких дельцев
          пару шор
он
     надел
      на глаза оба,
чтоб служилось
          хорошо,
безмятежно,
        узколобо.
День — этап
        растрат и лести,
день,
    когда
    простор подлизам, —
это
 для него
       и есть
самый
   рассоциализм.
До коммуны
        перегон
не покрыть
    на этой кляче,
как нарочно
       создан
          он
для чиновничьих делячеств.
Блещут
   знаки золотые,
гордо
     выпячены
          груди,
ходят
    тихо
       молодые
приспособленные люди.
О коряги
      якорятся
там,
 где тихая вода…
А на стенке
    декорацией
Карлы-марлы борода.
Мы томимся неизвестностью,
что нам делать
      с ихней честностью?
Комсомолец,
        живя
       в твои лета́,
октябрьским
        озоном
           дыша,
помни,
   что каждый день —
               этап,
к цели
   намеченной
           шаг.
Не наши —
    которые
           времени в зад
уперли
   лбов
    медь;
быть коммунистом —
         значит дерзать,
думать,
   хотеть,
      сметь.
У нас
     еще
       не Эдем и рай —
мещанская
    тина с цвелью.
Работая,
      мелочи соразмеряй
с огромной
    поставленной целью.

***
Прямо
   некуда деваться
от культуры.
        Будь ей пусто!
Вот

 товарищ Цивцивадзе

*

насадить мечтает бюсты.
Чтоб на площадях
       и скверах
были
    мраморные лики,
чтоб, вздымая
      морду вверх,
мы бы
   видели великих.
Чтобы, день
       пробегав зря,
хулиганов
    видя
      рожи,
ты,
 великий лик узря,
был
 душой облагорожен.
Слышу,
   давши грезам дань я,
нотки
     шепота такого:
«Приходите
       на свиданье
возле бюста

       Эф Гладкова

*

Тут
 и мой овал лица,
снизу
     люди тщатся…
К черту!
      «Останавлица
строго воспрыщаица».
А там,
   где мороженое
морит желудки,
сверху
   восторженный
смотрит Жуткин.
Скульптор
    помнит наш режим
(не лепить чтоб
         два
          лица),

Жаров-Уткин

*

      слеплен им
сразу
    в виде близнеца.
Но —
     лишь глаз прохожих пара
замерла,
      любуясь мрамором,
миг —
   и в яме тротуара

раскорячился караморой

*

Только
   лошадь
      пару глаз
вперит
   в грезах розовых,
сверзлася
    с колдобин
         в грязь
возле чучел бронзовых.
И с разискреннею силищей
кроют
      мрачные от желчи:
«Понастроили страшилищей,
сволочи,

      Микел Анжѐлычи

*

Мостовой
    разбитой едучи,
думаю о Цивцивадзе.
Нам нужны,

       товарищ Мѐдичи

*

мостовые,
    а не вазы.
Рвань,
   куда ни поглазей,
грязью
   глаз любуется.
Чем
 устраивать музей,
вымостили б улицы.
Штопали б
    домам
       бока
да обчистили бы грязь вы!
Мы бы
   обошлись пока
Гоголем

   да Тимирязевым.

***
«Ку-ль-т-у-р-р-рная р-р-р-еволюция!»
И пустились!
      Каждый вечер
блещут мысли,
      фразы льются,
пухнут диспуты
         и речи.
Потрясая истин кладом
(и не глядя
    на бумажку),
выступал
        вчера
         с докладом
сам

 товарищ Лукомашко

*
Начал
     с комплиментов ярых:
распластав
    язык
         пластом,
пел
 о наших юбилярах,
о Шекспире,

    о Толстом

*
Он трубил
    в тонах победных,
напрягая
       тихий
      рот,
что курить
    ужасно вредно,
а читать —
    наоборот.
Все, что надо,
      увязал он,
превосходен
        говор гладкий…
Но…
 мелькали,
      вон из зала,
несознательные пятки.
Чтоб рассеять
      эту мрачность,
лектор
   с грацией слоновьей
перешел
      легко и смачно —
на Малашкина

      с луною

*

Заливался голосист.
Мысли
   шли,
    как книги в ранец.
Кто же я теперь —
          марксист
или
 вегетарианец?!
Час,

 как частникова такса

*

час
 разросся, как года…
На стене
      росла
      у Маркса
под Толстого
      борода.
Если ты —
    не дуб,
       не ясень,
то тебе
   и вывод ясен:
— Рыбу
   ножиком
       не есть,
чай
 в гостях
    не пейте с блюдца… —
Это вот оно и есть
куль-т-у-р-р-ная р-р-революция. —
И пока
   гремело эхо
и ладоши
       били в лад,
Лукомашко
    рысью ехал
на шестнадцатый доклад.
С диспута,
    вздыхая бурно,
я вернулся
    к поздней ночи…
Революция культурная,
а докладчики…
      не очень.
Трибуна
      у нас
      не клирос.
Уважаемые
       товарищи няни,
комсомолец
       изрядно вырос
и просит
       взрослых знаний.

***
Нет,
не те «молодежь»,
кто, забившись
в лужайку да в лодку,
начинает
под визг и галдеж
прополаскивать
водкой
глотку.
Нет,
не те «молодежь»,
кто весной
ночами хорошими,
раскривлявшись
модой одеж,
подметают
бульвары
клешами.
Нет,
не те «молодежь»,
кто восхода
жизни зарево,
услыхав в крови
зудеж,
на романы
разбазаривает.
Разве
это молодость?
Нет!
Мало
быть
восемнадцати лет.
Молодые —
это те,
кто бойцовым
рядам поределым
скажет
именем
всех детей:
«Мы
земную жизнь переделаем!»
Молодежь —
это имя —
дар
тем,

кто влит в боевой КИМ

*
тем,
кто бьется,
чтоб дни труда
были радостны
и легки!

***
Щеки,
   знамена —
        красные маки.
Золото
   лозунгов
          блещет на спуске.
Синие,
   желтые,
      красные майки.
Белые,
   синие,
      черные трусики.
Вздыбленные лыжи
лава
  движет.
Над отрядом
         рослым
проплывают весла.
К молодцу молодцы —
гребцы,
   пловцы.
Круг
     спасательный
спасет обязательно.
Искрятся
       сетки
теннисной ракетки.
Воздух
   рапирами
издырявлен дырами.
Моторы зацикали.
Сопит,
   а едет!
На мотоцикле,
на велосипеде.
Цветной
      водищей

от иверских шлюзов

*

плещут
   тыщи
рабочих союзов.
Панёвы,
   папахи,
         плахты
идут,
     и нету убыли —
мускулы
      фабрик и пахоты
всех
     советских республик.
С площади покатой
льются плакаты:
«Нет
     аполитичной
внеклассовой физкультуры».
Так и надо —
крой, Спартакиада!
С целого
       белого,
        черного света
по Красной
     по площади
              топочут иностранцы.
Небось
   у вас
         подобного нету?!
Трудно добиться?
        Надо стараться!
На трибуны глядя,
идет
  Финляндия.
В сторону
     в нашу
кивают
   и машут.
Хвост им
     режется
шагом норвежцев.
Круглые очки,
оправа роговая.
Сияют значки
футболистов Уругвая.
За ними
   виться
колоннам латвийцев.
Гордой
   походкой
          идут англичане.

Мистер Хикс

*

,

      скиснь от отчаянья!
Чтоб нашу
     силу
          буржуи видели,
чтоб легче
     ска̀лились
         в военной злости,
рабочих
      мира
      идут представители,
стран
     кандальных
        смелые гости.
Веют знаменами,
золотом клейменными.
«Спартакиада —
   международный
             смотр
   рабочего класса».
   Так и надо —
   крой, Спартакиада!

***
Газета «Пионерская правда»

Стой!
      Предлагаю
           не в шутку,
            а вправду
подписаться на
         «Пионерскую правду».

***
Я
   завел
   чемоданчик, братцы.
Вещь.
     Заграница, ноздрю утри.
Застежки,
    ручки
          (чтоб, значит, браться),
а внутри…
Внутри
   в чемодане —
            освещенье трехламповое.
На фибровой крышке —
          чертеж-узор,
и тот,
      который
      музыку нахлопывает,
репродуктор —
          типа Дифузор.
Лезу на крышу.
      Сапоги разул.
Поставил
        на крыше
           два шеста.
Протянул антенну,
          отвел грозу…
Словом —
    механика
            и никакого волшебства.
Помещение, знаете, у меня —
               мало̀.
Гостей принимать
       возможности не дало́.
Путь, конешно, тоже
         до нас
               дли́нен.
А тут к тебе
    из чемодана:
          «Ало́, ало́!
К вам сейчас
        появются
            товарищ Калинин».
Я рад,
     жена рада.
Однако
   делаем
      спокойный вид.
— Мы, говорим,
           его выбирали,
                 и ежели
                ему
                  надо,
пусть
     Михал Ваныч
           с нами говорит. —
О видах на урожай
          и на промышленность вид
и много еще такова…
Про хлеб
       говорит,
       про заем
              говорит…
Очень говорит толково.
Польза.
   И ничего кроме.
Закончил.
        Следующий номер.
Накануне получки
       пустой карман.
Тем более —
         семейство.
          Нужна ложа.
— Подать, говорю,
          на́ дом
             оперу «Кармен». —
Подали,
   и слушаю,
       в кровати лёжа.
Львов послушать?
       Пожалуста!
                вот они…
То в Москве,
         а то
       в Ленинграде я.
То
     на полюсе,
      а то
       в Лондоне.
Очень приятное это —
             р-а-д-и-о!
Завтра —
        праздник.
           В самую рань
слушать
   музыку
         сяду я.
Правда,
      часто
      играют и дрянь,
но это —
       дело десятое.
Покончил с житьишком
          пьяным
             и сонным.
Либо —
      с лекцией,
          с музыкой либо.
Советской власти

       с Поповым и Эдисонами

*

от всей души
        пролетарское спасибо!

***
Мне
 с лошадями
          трудно тягаться.
Животное
    (четыре ноги у которого)!
Однако я хитрый,
       купил облигации:
будет —
      жду —
         лотерея Автодорова.
Многие отказываются,
            говорят:
«Эти лотереи
      оскомину набили».
А я купил
       и очень рад,
и размечтался
      об автомобиле.
Бывало,
      орешь:
      и ну! и тпру!
А тут,
     как рыба,
      сижу смиренно.
В час
    50 километров пру,
а за меня
       зевак
      обкладывает сирена.
Утром —
       на фабрику,
         вечером —
             к знакомым.
Мимо пеших,
      конных мимо.
Езжу,
     как будто
         замнаркома.
Сам себе
       и ответственный, и незаменимый.
А летом —
    на ручейки и лужки!
И выпятив
    груди стальные
рядом,
   развеяв по ветру флажки,
мчат
    товарищи остальные.
Аж птицы,
    запыхавшись,
          высунули языки
крохотными
        клювами-ротиками.
Любые
   расстояния
          стали близки́,
а километры
        стали коротенькими.
Сутки удвоены!
          Скорость — не шутка,
аннулирован

      господь Саваоф

*

Сразу
     в коротких сутках
стало
     48 часов!
За́ день
   слетаю
      в пятнадцать мест.
А машина,
    развезши
           людей и клади,
стоит в гараже
      и ничего не ест,
и даже,
   извиняюсь,
          ничего не гадит.
Переложим
       работу потную
с конской спины
           на бензинный бак.
А лошадь
       пускай
          домашней животною
свободно
       гуляет
         промежду собак.
Расстелется
       жизнь,
          как шоссе, перед нами —
гладко,
   чисто
         и прямо.
Крой
    лошадей,

      товарищ «НАМИ

*

Крой
    лошадей,

      «АМО

*

Мелькаю,
       в автомобиле катя
мимо
    ветра запевшего…
А пока
   мостовые
          починили хотя б
для удобства
        хождения пешего.

***
Я пролетарий.
Объясняться лишне.
Жил,
как мать произвела, родив.
И вот мне
квартиру
дает жилищный,
мой,
рабочий,
кооператив.
Во — ширина!
Высота — во!
Проветрена,
освещена
и согрета.
Все хорошо.
Но больше всего
мне
понравилось —
это:
это
белее лунного света,
удобней,
чем земля обетованная,
это —
да что говорить об этом,
это —
ванная.
Вода в кране —
холодная крайне.
Кран
другой
не тронешь рукой.
Можешь
холодной
мыть хохол,
горячей —
пот пор.
На кране
одном
написано:
«Хол.»,
на кране другом —
«Гор.».
Придешь усталый,
вешаться хочется.
Ни щи не радуют,
ни чая клокотанье.
А чайкой поплещешься —
и мертвый расхохочется
от этого
плещущего щекотания.
Как будто
пришел
к социализму в гости,
от удовольствия —
захватывает дых.
Брюки на крюк,
блузу на гвоздик,
мыло в руку
и…
бултых!
Сядешь
и моешься
долго, долго.
Словом,
сидишь,
пока охота.
Просто
в комнате
лето и Волга —
только что нету
рыб и пароходов.
Хоть грязь
на тебе
десятилетнего стажа,
с тебя
корою с дерева,
чуть не лыком,
сходит сажа,
смывается, стерва.
И уж распаришься,
разжаришься уж!
Тут —
вертай ручки:
и каплет
прохладный
дождик-душ
из дырчатой
железной тучки.
Ну ж и ласковость в этом душе!
Тебя
никакой
не возьмет упадок:
погладит волосы,
потреплет уши
и течет
по желобу
промежду лопаток.
Воду
стираешь
с мокрого тельца
полотенцем,
как зверь, мохнатым.
Чтобы суше пяткам —
пол
стелется,
извиняюсь за выражение,
пробковым матом.
Себя разглядевши
в зеркало вправленное,
в рубаху
в чистую —
влазь.
Влажу и думаю:
— Очень правильная
эта,
наша,
советская власть.

***
Трудно
   торф добывать
         из болот, из луж,
трудно
   кучи мусора
           выгребать от рождения,
но
  труднейшая из служб —
хождение по учреждениям.
Вошел в коридор —
             километры мерь!
Упаришься
     с парой справок.
Прямо —
        дверь,
          наискось —
            дверь,
налево дверь
          и направо.
Один —
       указательный в ноздри зарыв,
сидит,
   горделивостью задран.
Вопросом
     не оторвешь от ноздри.
«Я занят…
     Зайдите завтра».
Дверь другая.
      Пудрящийся нос
секретарша
     высунет из дверок:
«Сегодня
       не приемный у нас.
Заходите
       после дождичка в четверг».
Дойдешь
       до двери
        с надписью: «Зав».
Мужчина
        сурового склада.
Не подымает
      мужчина глаза.
Сердит.
   Вошли без доклада.
Рабочий, —
         зовем:
           — Помоги!
                 Пора
распутать наш аппарат!
Чтоб каждый зам
        и каждый зав,
дело
  в пальчики взяв,
не отвернув заносчивый нос,
дело
  решенным принес.
Внедряйся
     в сознание масс,
рассвирепевших от хождения:
учреждение для нас,
а
не мы для учреждения!

***
Что пожелать вам,

сэр Замятин

*

Ваш труд
заранее занятен.
Критиковать вас
не берусь,
не нам
судить
занятье светское,
но просим
помнить,
славя Русь,
что Русь
— уж десять лет! —
советская.
Прошу

Бориса Пильняка

*

в деревне
не забыть никак,
что скромный
русский простолюдин
не ест
по воскресеньям
пудинг.
Крестьянам
в бритенькие губки
не суйте
зря
английской трубки.
Не надобно
крестьянам
тож
на плечи
пялить макинтош.
Очередной
роман
растя,
деревню осмотрите заново,
чтобы не сделать
из крестьян
англосаксонского пейзана.
Что пожелать
Гладкову Ф.?
Гладков романтик,

а не Леф

*
прочесть,
что написал пока он,
так все колхозцы
пьют какао.
Колхозца
серого
и сирого
не надо
идеализировать.
Фантазией
факты
пусть не засло̀нятся.
Всмотритесь,
творя
фантазии рьяные, —
не только
бывает

«пьяное солнце»

*

но…
и крестьяне бывают пьяные.

Никулину

*

рассказов триста!
Но —
не сюжетьтесь авантюрами,
колхозные авантюристы
пусть не в роман идут,
а в тюрьмы.
Не частушить весело́

попрошу Доронина

*

чтобы не было
село
в рифмах проворонено.
Нам
деревню
не смешной,
с-е-р-и-о-з-н-о-й дай-ка,
чтобы не была
сплошной
красной балалайкой.

Вам, Третьяков

*

заданье тоньше,
вы —
убежденный фельетонщик.
Нутром к земле!
Прижмитесь к бурой!
И так
зафельетоньте здорово,
чтобы любая
автодура
вошла бы
в лоно автодорово.
А в общем,
писать вам
за томом том,
товарищи,
вам
благодарна и рада,
будто платком,
газетным листом
машет
вослед
«Комсомольская правда».

***
Какая
      нам
        польза
лазить по полюсам,
с полюсного глянца
снимать
   итальянцев?
Этот рейд небывалый —
           пролетарская проба,
проба
      нашей выучки,
         нервов
            и сил.

И «Малыгин»

*

      и «Красин»! —
               ринулись оба,
чтобы льдины трещали
             и ветер басил…
Победители мы
          в этом холоде голом:
удивляйся, земля,
        замирай
              и гляди, —
как впервые
         в этих местах
               ледоколом
подымали людей
        с двухметровых льдин.
Жили в железе мы,
           а не в вате.
В будущей битве
           хватит решимости,
хватит людей,
      умения хватит —
дряблых, жирных
        снять
             и вымести.
Мы
  в пробную битву
         во льду
            введены!..
Весельем
       не грех разукраситься.
Привет
   победителям ледяным!
Ура
  товарищам
      красинцам!

***
Улица —
         меж домами
           как будто ров.
Тротуары
        пешеходов
         расплескивают на асфальт.
Пешеходы ругают
        шоферов, кондукторов.
Толкнут,
       наступят,
           отдавят,
                свалят!

По Петровке

*

         ходят яро
пары,
      сжаты по-сардиньи.
Легкомысленная пара,
спрыгнув с разных тротуаров,
снюхалась посередине.
Он подымает кончик кепки,
она
  опускает бровки…
От их
      рукопожатий крепких —
плотина
   поперек Петровки.
Сирене
   хвост
         нажал шофер,
визжит
   сирен
      железный хор.
Во-всю
   автобусы ревут.
Напрасен вой.
      Напрасен гуд.
Хоть разверзайся преисподняя,
а простоят
     до воскресения,
вспоминая
     прошлогоднее

крымское землетрясение

*
Охотный ряд

*
      Вторая сценка.
Снимают
        дряхленькую церковь.
Плетенка из каких-то вех.
Задрав седобородье вверх,
стоят,
      недвижно, как свеча,
два довоенных москвича
Разлив автомобильных лав,
таких спугнуть
      никак не суйся
Стоят,
   глядят, носы задрав,
и шепчут:
        «Господи Исусе…»
Картина третья.
          Бытовая.
Развертывается у трамвая.
Обгоняя
   ждущих —
           рысью,
рвясь,
       как грешник рвется в рай,
некто
      воет кондуктриссе:
«Черт…
   Пусти! —
        Пустой трамвай…»
Протолкавшись между тетей,
обернулся,
     крыть готов…
«Граждане!
        Куда ж вы прете?
Говорят вам —
         нет местов!»
Поэтому
      у меня,
у старой газетной крысы,
и язык не поворачивается
              обвинять:
ни шофера,
     ни кондуктриссу.

Уважаемые
         
дяди и тети!

Скажите,
        
сделайте одолжение:

Чего вы    
нос        
под автобус суете
Чего вы прете
 против движения?!

***
Сколько
от сатириков
доставалось попам, —
жестка
сатира-палка!
Я
не пойду
по крокодильим стопам,
мне
попа
жалко.
Идет он,
в грязную гриву
спрятав
худое плечо
и ухо.
И уже
у вожатых
спрашивают октябрята:
«Кто эта
рассмешная старуха?»
Профессореет
вузовцев рать.
От бога
мало прока.
И скучно
попу
ежедневно врать,
что гром
от Ильи-пророка.
Люди
летают
по небесам,
и нет
ни ангелов,
ни бе́сов,
а поп
про ад завирает,
а сам
не верит
в него
ни бельмеса.
Люди
на отдых
ездят по ме́сяцам
в райский
крымский край,
а тут
неси
и неси околесицу
про какой-то
небесный рай.
И богомольцы
скупы, как пни, —
и в месяц
не выбубнишь трешку.
В алтарь
приходится
идти бубнить,
а хочется
бежать
в кинематошку.
Мне
священников
очень жаль,
жалею
и ночь
и день я —
вымирающие
сторожа
аннулированного учреждения.

***
Не знаю —
     петь,
           плясать ли,
улыбка
   не сходит с губ.
Наконец-то
     и у писателя
будет
     свой
     клуб.
Хорошая весть.
Организовать
так,
  чтобы цвесть
и не завять.
Выбрать
      мебель
          красивую самую,
оббитую
       в недорогой бархат,
чтоб сесть
     и удобно
            слушать часами
доклад

   товарища Авербаха

*
Потом,
   понятен,
          прост
            и нехитр,
к небу
   глаза воздевши,
пусть

       Молчанов

*
        читает стихи
под аплодисменты девушек.
Чтоб каждому
      чувствовалось
               хорошо и вольно́,
пусть —
      если выйдет оказийка —
встанет
   и прочитает
         Всеволод Ивано́в
пару, другую рассказиков.
Чтоб нам не сидеть
            по своим скворешням —
так,
  как писатель
           сидел века.
Хочется
      встретиться

         с Толстым

*
с Орешиным

*

поговорить
     за бутылкой пивка.
Простая еда.
         Простой напиток.
Без скатертей
      и прочей финтифлюжины.
Отдать
   столовую
           в руки Нарпита —
нечего
   разводить ужины!
Чтоб не было
         этих
        разных фокстротов,
чтоб джазы
     творчеству
            не мешали, бубня, —
а с вами
   беседовал бы

         товарищ Родов

*
не надоедающий
        в течение дня.
Чтоб не было
      этих
        разных биллиардов,
чтоб мы
      на пустяках не старели,
а слушали
     бесхитростных
           красных бардов
и прочих
       самородков менестрелей.
Писателю
     классику
           мил и люб
не грохот,
     а покой…
Вот вы
   организуйте
  

такой

клуб,

а я
  туда…
       ни ногой.

***
Недвижим Крым.
        Ни вздоха,
            ни чиха.
Но,
  о здравии хлопоча,
не двинулись
      в Крым
         ни одна нэпачиха
и
   ни одного нэпача.
Спекулянты,
         вам скрываться глупо
от движения
         и от жары —
вы бы
      на камнях
         трясущихся Алупок
лучше бы
       спустили бы
         жиры.
Но,
  прикрывши
      локонами уши
и надвинув
     шляпы на глаза,
нэпачи,
   стихов не слушая,
едут
  на успокоительный нарзан.
Вертя
      линяющею красотою,
ушедшие
       поминая деньки,
скучают,
       с грустной кобылой стоя,
крымские
     проводники.
Бытик
   фривольный
            спортом выглодан,
крымских
        романов
        закончили серию,
и
брошюры
     доктора Фридлянда
дремлют
     в пыли

        за закрытою дверью

*

Солнцу облегчение.
            Сияет солнце.
На лице —
     довольство крайнее.
Сколько
      силы
      экономится,
тратящейся
     на всенэповское загорание.
Зря
  с тревогою
      оглядываем Крым
              из края в край мы —
ни толчков,
        ни пепла
         и ни лав.
И стоит Ай-Петри,
           как недвижный
               несгораемый
шкаф.
Я
   землетрясения
          люблю не очень,
земле
     подобает —
        стоять.
Но слава встряске —
         Крым
                орабочен
больше,
   чем на ять.

***
В сердце
       будто
      заноза ввинчена.
Я
   разомлел,
    обдряб
       и раскис…
Выражаясь прозаично —
у меня
   продрались
       все носки.
Кому
     хороший носок не лаком?
Нога
     в хорошем
          красива и броска́.
И я
 иду
   по коммуновым лавкам
в поисках
        потребного носка.
Одни носки
       ядовиты и злы,
стрелки
   посажены
       косо,
и в ногу
      сучки,
      задоринки
          и узлы
впиваются
    из фильдекоса.
Вторые —
    для таксы.
         Фасон не хитрый:
растопыренные и коротенькие.
У носка
   у этого
      цвет
           панихиды
по горячо любимой тетеньке.
Третьи
   соперничают
            с Волгой-рекой —
глубже
   волжской воды.
По горло
       влезешь
       в носки-трико —
подвязывай
       их
      под кадык.
Четвертый носок
       ценой раззор
и так
    расчерчен квадратно,
что, раз
   взглянув
       на этот узор,
лошадь
   потупит
          испуганный взор,
заржет
   и попятится обратно.
Ладно,
   вот этот
         носок что надо.
Носок
      на ногу напяливается,
и сразу
   из носка
          вылазит анфилада
средних,
      больших
       и маленьких пальцев.
Бросают
      девушки
       думать об нас:
нужны им такие очень!
Они
 оборачивают
       пудреный нос
на тех,
   кто лучше обносочен.
Найти
   растет старание
мужей
   поиностраннее.
И если
   морщинит
       лба лоно
меланхолическая нудь,
это не значит,
      что я влюбленный,
что я мечтаю.
      Отнюдь!..
Из сердца
    лирический сор
              гони…
Иные
     причины
      моей тоски:
я страдаю…
    Даешь,
       госорганы,
прочные,
       впору,
          красивые носки!

***
1

Горят
      электрические
         машины и провода.
Засыпь песком!
         Вредна вода.

2

Тряпки воспламеняются.
          Гляди лучше!
Грязные тряпки —
          не складывай кучей!
Тряпки,
   измазанные в масло и жир,
в ящике
   огнеупорном
         держи!

3

Маленький окурок —
         этот вот —
может
   сжечь огромный завод.

4

Во всех домах
      все жители
проверьте
    исправность огнетушителей!

5

Чтоб вас
       врасплох
           не застало несчастье,
проверьте
    исправность
             пожарной части.

6

Молнию
       не тушат
       никакие воды.
Хранят от пожара —
         громоотводы.

7

Курящий на сцене —
         просто убийца.
На сцене
    пожар
       моментально клубится.

8

С огнем
      не шути!
       Сгореть можно.
С огнем
   обращайся
          страшно осторожно.

9

Валится у пьяницы
окурок с пальца.
Пламя протянется —
дом спа́лится.

10

Легко воспламеняются
            нефть и бензин —
в вагоне
      с собой
          никогда не вози.

11

Ребят
     не оставляйте
           с горящими примусами. —
Дети сгорят,
        и сгорите сами.

12

Вредители
    нам
      грозятся пожарами.
Следи
   за их
       фигурами поджарыми.

Для деревни
13

Сажа горит —
      пожаров тыщи.
Трубы
   от сажи
      чисть чище.

14

Не оставляй детей одних.
Дети балуются,
         пожар от них.

15

Туши окурок,
      чтоб сразу потух.
Идет
 от окурков
         красный петух.

16

Водка —
       яд.
От пьяной руки
         деревни горят.

***
Этот сорт народа —
тих
и бесформен,
словно студень, —
очень многие
из них
в наши
дни
выходят в люди.
Худ умом
и телом чахл
Петр Иванович Болдашкин.
В возмутительных прыщах
зря
краснеет
на плечах
не башка —
а набалдашник.
Этот
фрукт
теперь согрет
солнцем
нежного начальства.
Где причина?
В чем секрет?
Я
задумываюсь часто.
Жизнь
его
идет на лад;
на него
не брошу тень я.
Клад его —
его талант:
нежный
способ
обхожденья.
Лижет ногу,
лижет руку,
лижет в пояс,
лижет ниже, —
как кутенок
лижет
суку,
как котенок
кошку лижет.
А язык?!
На метров тридцать
догонять
начальство
вылез —
мыльный весь,
аж может
бриться,
даже
кисточкой не мылясь.
Все похвалит,
впавши
в раж,
что
фантазия позволит —
ваш катар,
и чин,
и стаж,
вашу доблесть
и мозоли.
И ему
пошли
чины,
на него
в быту
равненье.
Где-то
будто
вручены
чуть ли не —
бразды правленья.
Раз
уже
в руках вожжа,
всех
сведя
к подлизным взглядам,
расслюнявит:
«Уважать,
уважать
начальство
надо…»
Мы
глядим,
уныло ахая,
как растет
от ихней братии
архи-разиерархия
в издевательстве
над демократией.
Вея шваброй
верхом,
низом,
сместь бы
всех,
кто поддались,
всех,
радеющих подлизам,
всех
радетельских
подлиз.

***
Красная Спартакиада
населенье заразила:
нынче,
   надо иль не надо,
каждый
   спорт
      заносит на̀ дом
и тщедушный
      и верзила.
Красным
       соком
         крася пол,
бросив
   школьную обузу,
сын
 завел
        игру в футбол
приобретенным арбузом.
Толщину забыв
         и хворость,
легкой ласточкой взмывая,
папа
 взял бы
        приз на скорость,
обгоняя все трамваи.
Целый день
       задорный плеск
раздается
    в тесной ванне,
кто-то
   с кем-то
         в ванну влез
в плавальном соревнованьи.
Дочь,
     лихим азартом вспенясь,
позабывши
       все другое,
за столом
    играет в теннис
всем
    лежащим под рукою.
А мамаша
    всех забьет,
ни за что не урезоните!
В коридоре,
        как копье,
в цель
   бросает
      рваный зонтик.
Гром на кухне.
      Громше,
             больше.
Звон посуды,
      визгов трельки,
то
     кухарка дискоболша
мечет
     мелкие тарелки.
Бросив
   матч семейный этот,
склонностью
         к покою
         движим,
спешно
   несмотря на лето
навострю
        из дома
       лыжи.
Спорт
   к себе
         заносит на дом
и тщедушный
      и верзила.
Красная Спартакиада
населенье заразила.

***
Обыватель —
      многосортен.
На любые
    вкусы
          есть.
Даже
     можно выдать орден —
всех
 сумевшим
      перечесть.
Многолики эти люди.
Вот один:
    годах и в стах
этот дядя
        не забудет,
как
 тогда
       стоял в хвостах.
Если
     Союзу
        день затруднел —
близкий
      видится
       бой ему.
О боевом
       наступающем дне
этот мыслит по-своему:
«Что-то
   рыпаются в Польше…
надобно,
       покамест есть,
все достать,
       всего побольше
накупить
       и приобресть.
На товары
    голод тяжкий
мне
 готовят
        битв года.
Посудите,
    где ж подтяжки
мне
 себе
       купить тогда?
Чай вприкуску?
         Я не сваха.
С блюдца пить —
       привычка свах.
Что ж
   тогда мне
       чай и сахар
нарисует,
    что ли,

       АХРР

*

Оглядев
   товаров россыпь,
в жадности
    и в алчи
укупил
   двенадцать гроссов
дирижерских палочек.
«Нынче
   все
    сбесились с жиру.
Глядь —
       война чрез пару лет.
Вдруг прикажут —
          дирижируй! —
хвать,
     а палочек и нет!
И ищи
   и там и здесь.
Ничего хорошего!
Я
   куплю,
      покамест есть,
много
     и дешево».
Что же вам
       в концертном гвалте?
Вы ж

     не Никиш

*
          а бухгалтер.
«Ничего,
      на всякий случай,
все же
   с палочками лучше».
Взлетала
        о двух революциях весть.
Бурлили бури.
      Плюхали пушки.
А ты,
     как был,
      такой и есть
ручною
   вшой
      копошащийся Плюшкин.

***
Простите
        меня,

          товарищ Костров

*

с присущей
        душевной ширью,
что часть
       на Париж отпущенных строф
на лирику
     я
         растранжирю.
Представьте:
      входит
         красавица в зал,
в меха
   и бусы оправленная.
Я
   эту красавицу взял
         и сказал:
— правильно сказал
         или неправильно? —
Я, товарищ, —
      из России,
знаменит в своей стране я,
я видал
   девиц красивей,
я видал
   девиц стройнее.
Девушкам
     поэты любы.
Я ж умен
     и голосист,
заговариваю зубы —
только
   слушать согласись.
Не поймать
        меня
        на дряни,
на прохожей
         паре чувств.
Я ж
  навек
     любовью ранен —
еле-еле волочусь.
Мне
  любовь
        не свадьбой мерить:
разлюбила —
      уплыла.
Мне, товарищ,
         в высшей мере
наплевать
     на купола.
Что ж в подробности вдаваться,
шутки бросьте-ка,
мне ж, красавица,
        не двадцать, —
тридцать…
     с хвостиком.
Любовь
   не в том,
        чтоб кипеть крутей,
не в том,
     что жгут у́гольями,
а в том,
   что встает за горами грудей
над
  волосами-джунглями.
Любить —
     это значит:
           в глубь двора
вбежать
   и до ночи грачьей,
блестя топором,
        рубить дрова,
силой
   своей
      играючи.
Любить —
     это с простынь,
            бессонницей рваных,
срываться,

     ревнуя к Копернику

*

его,
  а не мужа Марьи Иванны,
считая
   своим
      соперником.
Нам
  любовь
         не рай да кущи,
нам
  любовь
        гудит про то,
что опять
     в работу пущен
сердца
   выстывший мотор.
Вы
  к Москве
        порвали нить.
Годы —
      расстояние.
Как бы
   вам бы
         объяснить
это состояние?
На земле
      огней — до неба…
В синем небе
      звезд —
            до черта.
Если б я
      поэтом не́ был,
я бы
  стал бы
         звездочетом.
Подымает площадь шум,
экипажи движутся,
я хожу,
   стишки пишу
в записную книжицу.
Мчат
      авто
     по улице,
а не свалят на́земь.
Понимают
     умницы:
человек —
     в экстазе.
Сонм видений
      и идей
полон
   до крышки.
Тут бы
   и у медведей
выросли бы крылышки.
И вот
      с какой-то
          грошовой столовой,
когда
      докипело это,
из зева
   до звезд
         взвивается слово
золоторожденной кометой.
Распластан
     хвост
        небесам на треть,
блестит
   и горит оперенье его,
чтоб двум влюбленным
           на звезды смотреть
из ихней
       беседки сиреневой.
Чтоб подымать,
         и вести,
           и влечь,
которые глазом ослабли.
Чтоб вражьи
         головы
            спиливать с плеч
хвостатой
     сияющей саблей.
Себя
     до последнего стука в груди,
как на свиданьи,
        простаивая,
прислушиваюсь:
        любовь загудит —
человеческая,
      простая.
Ураган,
   огонь,
      вода
подступают в ропоте.
Кто
  сумеет
     совладать?
Можете?
       Попробуйте…

***
Ты одна мне
ростом вровень,
стань же рядом
с бровью брови,
дай
про этот
важный вечер
рассказать
по-человечьи.
Пять часов,
и с этих пор
стих
людей
дремучий бор,
вымер
город заселенный,
слышу лишь
свисточный спор
поездов до Барселоны.
В черном небе
молний поступь,
гром
ругней
в небесной драме, —
не гроза,
а это
просто
ревность
двигает горами.
Глупых слов
не верь сырью,
не пугайся
этой тряски, —
я взнуздаю,
я смирю
чувства
отпрысков дворянских.
Страсти корь
сойдет коростой,
но радость
неиссыхаемая,
буду долго,
буду просто
разговаривать стихами я.
Ревность,
жены,
слезы…
ну их! —
вспухнут веки,
впору Вию.
Я не сам,
а я
ревную
за Советскую Россию.
Видел
на плечах заплаты,
их
чахотка
лижет вздохом.
Что же,
мы не виноваты —
ста мильонам
было плохо.
Мы
теперь
к таким нежны —
спортом
выпрямишь не многих, —
вы и нам
в Москве нужны,
не хватает
длинноногих.
Не тебе,
в снега
и в тиф
шедшей
этими ногами,
здесь
на ласки
выдать их
в ужины
с нефтяниками.
Ты не думай,
щурясь просто
из-под выпрямленных дуг.
Иди сюда,
иди на перекресток
моих больших
и неуклюжих рук.
Не хочешь?
Оставайся и зимуй,
и это
оскорбление
на общий счет нанижем.
Я все равно
тебя
когда-нибудь возьму —
одну
или вдвоем с Парижем.

***
Раньше
   уважали
         исключительно гениев.
Уму
  от массы
      какой барыш?
Скажем,
   такой
      Иван Тургенев
приезжает
     в этакий Париж.
Изящная жизнь,
         обеды,
            танцы…
Среди
       великосветских нег
писатель,
       подогреваемый

           «пафосом дистанции»

*
обдумывает
     прошлогодний снег.
На собранные
      крепостные гроши
исписав
   карандашей
            не один аршин,
принимая
     разные позы,
писатель смакует —
         «Как хороши,

как свежи были розы»

*
А теперь
      так
делаются
       литературные вещи.
Писатель
       берет факт,
живой
       и трепещущий.
Не затем,
       чтоб себя
        узнавал в анониме,
пишет,
   героями потрясав.
Если герой —
      даешь имя!
Если гнус —
        пиши адреса!
Не для развлечения,
            не для краснобайства —
за коммунизм
      против белой шатии.
Одно обдумывает
        мозг лобастого —
чтобы вернее,
      короче,
         сжатее.
Строка —
        патрон.
            Статья —
                обойма.
Из газет —
     не из романов толстых —
пальбой подымаем
           спящих спокойно,
бьем врагов,
         сгоняя самодовольство.
Другое —
        роман.
           Словесный курорт.
Покоем
   несет
          от страниц зачитанных.
А
   газетчик —
         старья прокурор,
строкой
   и жизнью
        стройки защитник.
И мне,
   газетчику,
           надо одно,
так чтоб
   резала
      пресса,
чтобы в меня,
      чтобы в окно
целил
      враг
        из обреза.
А кто
     и сейчас
      от земли и прозы
в облака
   подымается,
             рея —
пускай
   растит
      бумажные розы
в журнальных
      оранжереях.
В газеты!
       Не потому, что книга плоха,
мне любо
       с газетой бодрствовать!
А чистое искусство —

            в М.К.Х.

*
в отдел
   садоводства.

***
Храните
память
бережней.
Слушай
истории топот.
Учитывай
в днях теперешних
прошедших
восстаний
опыт.
Через два
коротких месяца,
почуяв —
— Коммуна свалится! —
волком,
который бесится, —
бросились
на Коммуну

версальцы

*

.

Пощады
восставшим рабочим —
нет.
Падают
сраженными.
Их тридцать тысяч —
пулей
к стене
пришито
с детьми и женами.
Напрасно
буржуева ставленника
молить,
протянув ладони:
тридцать тысяч
кандальников
звенит
по каторгам Каледонии.
Пускай
аппетит у пушек
велик —
насытились
до отвала.
А сорок тысяч
в плевках
повели
томить
в тюремных подвалах.
Погибла Коммуна.
Легла,
не сумев,
одной
громадой
бушуя,
полков дисциплиной
выкрепить гнев —
разбить
дворян и буржуев.
И вот
выползает
дворянство — лиса,
пошло,
осмотревшись,
праздновать.
И сам

Галифе

*

припустился плясать
на клочьях
знамени красного.
На нас
эксплуататоры
смотрят дрожа,
и многим бы
очень хотелось,
чтоб мы,
кулак диктатуры разжав,
расплылись —
в мягкотелость.
Но мы
себя
провести не дадим.
Верны
большевистскому знамени,
мы
помним
версальских
выстрелов дым
и кровью
залитые камни.
Густятся
военные тучи,
кружат
Чемберлены-во́роны,
но зрячих
история учит —
шаги
у нее
повторны.
Будет
война
кануном —
за войнами
явится близкая,
вторая
Парижская коммуна —
и лондонская,
и римская,
и берлинская.

***
Москва
   меня
      обступает, сипя,
до шепота
     голос понижен:
«Скажите,
     правда ль,
         что вы
            для себя
авто
  купили в Париже?
Товарищ,
     смотрите,
         чтоб не было бед,
чтоб пресса
        на вас не нацыкала.
Купили бы дрожки…
         велосипед…
Ну
  не более же ж мотоцикла!»
С меня
   эти сплетни,
            как с гуся вода;
надел
      хладнокровия панцырь.
— Купил — говорите?
            Конешно,
              да.
Купил,
   и бросьте трепаться.
Довольно я шлепал,
            дохл
           да тих,
на разных
     кобылах-выдрах.
Теперь
   забензинено
            шесть лошадих
в моих
      четырех цилиндрах.
Разят
      желтизною
        из медных глазниц
глаза —
      не глаза,
        а жуть!
И целая
      улица
      падает ниц,
когда
      кобылицы ржут.
Я рифм
   накосил
          чуть-чуть не стог,
аж в пору
        бухгалтеру сбиться.
Две тыщи шестьсот
            бессоннейших строк
в руле,
   в рессорах
        и в спицах.
И мчишься,
        и пишешь,
            и лучше, чем в кресле.
Напрасно
     завистники злятся.
Но если
   объявят опасность
               и если
бой
  и мобилизация —
я, взяв под уздцы,
        кобылиц подам
товарищу комиссару,
чтоб мчаться
         навстречу
            жданным годам
в последнюю
      грозную свару.
Не избежать мне
        сплетни дрянной.
Ну что ж,
       простите, пожалуйста,
что я
     из Парижа
          привез Рено,
а не духи
       и не галстук.

***
От смеха
на заводе —
стон.
Читают
листья прокламаций.
К себе
сектанты
на чарльстон
зовут
рабочего
ломаться.
Работница,
манто накинь
на туалеты
из батиста!
Чуть-чуть не в общество княгинь
ты
попадаешь
у баптистов.
Фокстротом
сердце веселя,
ходи себе
лисой и пумой,
плети
ногами
вензеля,
и только…
головой не думай.
Не нужны
уговоры многие.
Айда,
бегом
на бал, рабочие!
И отдавите
в танцах ноги
и языки
и прочее.
Открыть нетрудно
баптистский ларчик —
американский
в ларце
долларчик.

***
Мы
окружены
границей белой.
Небо
Европы
ржавчиной съела
пушечных заводов
гарь и чадь.
Это —
устарело,
об этом —
надоело,
но будем
про это
говорить и кричать.
Пролетарий,
сегодня
отвернись,
обхохочась,
услышав
травоядные

призывы Толстых

*
Хо́лода
битвы
предчувствуя час,
мобилизуй
оружие,
тело
и стих.
Тело
намускулим
в спорте и ду́ше,
грязную
водочную
жизнь вымоем.
Отливайтесь
в заводах,
жерла пушек.
Газом
перехитри
Европу,
химия.
Крепите
оборону
руками обеими,
чтоб ринуться
в бой,
услышав сигнал.
Но, если
механикой
окажемся слабее мы,
у нас
в запасе
страшнее арсенал.
Оружие
наше,
газов лютей,
увидят
ихним
прожектором-глазом.
Наше оружие:
солидарность людей,
разных языком,
но —
одинаковых классом.
Слушатель мира,
надень наушники,
ухо
и душу
с Москвой сливай.
Слушайте,
пограничные
городки и деревушки,
Красной
Москвы
раскаленные слова.
Будущий
рядовой
в заграничной роте,
идешь ли пехотой,
в танках ли ящеришься,
помни:
тебе
роднее родин
первая
наша
республика трудящихся!
Помни,
услыша
канонадный отзвук,
наступающей
буржуазии
видя натиск, —
наше
лучшее оружие —
осуществленный лозунг:
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

***
Что делается
         у нас
        под школьной корой
алгебр
   и геометрий?
Глазам
   трудящихся
           школу открой,
[за] лежалых
         педагогов
             проветри!
[Целясь в щеку

      злей, чем доги,

взяв
  линейки подлиннее,

мордобойцы-педагоги

лупят

      посвистом линеек].

[Войны классов,
        драки партий
обошли
   умишкой тощим.
Но…
     Каллиников под партой,
провоняли
     парту
        «Мощи».
Распустив
     над порнографией
            слюну,
прочитав
     похабные тома,
с правой стороны

        луну

*

у себя
   устроят по домам.]
Опустивши
        глазки-кнопки,
боком вертят
      будто утки,
не умнее
       средней пробки
подрастают институтки.
Это
  видели и раньше
робки
   школьницы-молчальницы,
и
ступают

     генеральшами
пышногрудые начальницы.
У подобных
        пастухов
девочки
      прочли уже
прейскуранты
      всех духов
сочинителя
        Тэжэ.
Нам
  характер
         нужен круче,
чтоб текли
     у нас
          в трудах дни.
Мы ж
   выращиваем курочек
для
  семейственных кудахтаний.
Товарищи,
     непорядок в дебрях школ,
под сводами
         алгебр и геометрий.
Надо
     школу
        взять за ушко,
промыть
      и высушить на ветре.

***
Мы пролетали,
         мы миновали
местности
    странных наименований.
Среднее
      между
      «сукин сын»
и между
   «укуси» —
Сууксу
   показал
      кипарисы-носы
и унесся
       в туманную синь.
Го —
 ра.
Груз.
 Уф!
По —
 ра.
Гур —
 зуф.
Станция.
       Стала машина старушка.
Полпути.
       Неужто?!
Правильно
    было б
       сказать «Алушка»,
а они, как дети —
       «Алушта».
В путь,
   в зной,
крутизной!
Туда,
     где горизонта черта,
где зубы
      гор
       из небесного рта,
туда,
    в конец,
      к небесам на чердак,
на —
    Чатырдаг.
Кустов хохол
         да редкие дерева́.
Холодно.
      Перевал.
Исчезло море.
      Нет его.
В тумане фиолетовом.
Да под нами
        на поляне
радуги пыланье.
И вот
     умолк
       мотор-хохотун.
Перед фронтом
         серебряных то́полей
мы
 пронеслись
      на свободном ходу
и
через час —
         в Симферополе.

***
Комсомолец
        Петр Кукушкин
прет
    в работе
      на рожон, —
он от пяток
       до макушки
в сто нагрузок нагружен.
Пообедав,
    бодрой рысью
Петя
    мчит
    на культкомиссию.
После
      Петю видели
у радиолюбителей.
Не прошел
    мимо
и Осоавиахима.
С химии
      в один прыжок
прыгнул
      в шахматный кружок.
Играть с Кукушкиным —
          нельзя:
он
    путал
   пешку и ферзя. —
(Малюсенький затор!)
Но… Петя
    знал,
         врагов разя,
теорию зато.
Этот Петя
    может
       вскачь
критикнуть
    всемирный матч.

— «Я считаю

*
      оба плохи —
Капабланка и Алехин,
оба-два,
      в игре юля,
охраняли короля.
Виден
   в ходе
      в этом вот
немарксистский подход.
Я
   и часа не помешкаю —
монархизмы
       ешьте пешкою!»
Заседания
    и речи,
ходит утро,
    ходит вечер,
от трудов —
        едва дыша,
и торчат
      в кармане френча
тридцать три карандаша.
Просидел
        собраний двести.
Дни летят,
    недели тают…
Аж мозоль
    натер
           на месте,
на котором заседают.
Мозг мутится,
      пухнет парень,
тело
 меньше головы,
беготней своей упарен,
сам
 себя
   считает парень —
разужасно деловым.
Расписал
       себя
       на го̀д,
хоть вводи

    в работу НОТ

*

Где вы, Гастев с Керженцевым?!.
С большинством —
           проголоснет,
с большинством —
          воздержится.
Год прошел.
       Отчет недолог.
Обратились к Пете:
— Где ж
      работы
          смысл и толк
от нагрузок этих? —
Глаз
 в презреньи
           щурит Петь,
всех
 окинул
       глазом узким:
— Где ж
       работать мне поспеть
при такой нагрузке? —

***
Летом
   вселенная
        ездит на отдых —
в автомобилях,
      на пароходах.
Люди
      сравнительно меньшей удачи —
те
     на возах
     выезжают на дачи.
Право свое
     обретая в борьбе,
прут в «6-й»,
          громоздятся на «Б».
Чтобы рассесться —
             и грезить бросьте
висните,
      как виноградные грозди.
Лишь к остановке
        корпус ваш
вгонят в вагон,
      как нарубленный фарш.
Теряя галошу,
      обмятый едущий
слазит
   на остановке следующей.
Пару третей
        из короткого лета
мы
  стоим
       в ожиданьи билета.
Выбрился.
     Встал.
           Достоялся когда —
уже
  Черноморья

      растет борода

*

В очередях
     раз двадцать и тридцать
можно
   усы отпустить
         и побриться.
В поезде
      люди,

      «Вечорку

*

» мусоля,

вежливо
      встанут
          мне на мозоли.
Мы
  себя
   оскорблять не позволим,
тоже
     ходим
     по ихним мозолям.
А на горизонте,
         конечно, в дымке,
встали —
     Быковы, Лосинки и Химки.
В грязь уходя
         по самое ухо,
сорок минут
         проселками трюхай.
Дачу
     дожди
        холодом о́блили…
Вот и живешь,

      как какой-то Нобиле

*
Нобиле — где ж! —
            меж тюленьих рыл
он
  хоть полюс
      слегка приоткрыл.
Я ж,
  несмотря
      на сосульки с усов,
мучаюсь зря,
        не открыв полюсо́в.
Эта зима
       и в июле не кончится;
ради согрева

         начал пингпонгчиться

*

Мячик
   с-под шка́фов
         с резвостью мальчика
выковыриваю
      палкой и пальчиком.
Чаю бы выпить,
          окончивши спорт,
но самовар
     неизвестными сперт.
Те же,
      должно быть,
            собачку поранивши,
масло и яйца
         сперли раньше.
Ходит корова
      тощего вида,
взять бы эту корову
            и выдоить.
Хвать бы
       за вымя
        быстрее воров!
Но я
     не умею
      доить коров.
Чаю
  в буфете
         напьюсь ужо, —
грустно мечтаю,
          в сон погружен.
В самом
   походном
        спартанском вкусе
вылегся

   на параллельных брусьях

*
Тихо дрожу,
        как в арктических водах…
Граждане,
     разве же ж это отдых?

***
Подступает
       голод к гландам…
Только,
      будто бы на пире,
ходит
   взяточников банда,
кошельки порастопыря.
Родные
   снуют:
— Ублажь, да уважь-ка! —
Снуют
   и суют
в бумажке барашка.
Белей, чем саван,
из портфеля кончики…
Частники
    завам
суют червончики.
Частник добрый,
частник рад
бросить

      в допры

*
наш аппарат.
Допру нить не выдавая,
там,
 где быт
    и где грызня,
ходит
   взятка бытовая, —
сердце,
   душу изгрязня.
Безработный
      ждет работку.
Волокита
    с бирж рычит:
«Ставь закуску, выставь водку,
им
 всучи
    магарычи!»
Для копеек
       пропотелых,
с голодухи
    бросив
          срам, —
девушки
      рабочье тело
взяткой
      тычут мастерам.
Чтобы выбиться нам
         сквозь продажную смрадь
из грязного быта
       и вшивого —
давайте
   не взятки брать,
а взяточника
      брать за шиворот!

***
Семнадцать и двадцать
нам только и лет.
Придется нам драться,
хотим или нет.
Раз!
два!
раз!
два!
Вверх
го —
ло —
ва!
Антантовы цуцики

Маршал Пилсудский

*

шпорой звенит.
Дом,
труд,
хлеб
нив
о —
бо —
ро —
ни!
Дунули газом,
и парень погас.
Эх,
кабы сразу
противогаз!
Раз!
два!
шаг,
ляг!
Твер —
же
шаг
в шаг!
Храбрость хвалимую —
в сумку положь!
Хитрую химию,
ученый,
даешь!
Гром
рот,
ать,
два!
Впе —
ред,
брат —
ва!
Ветром надуло
фабричную гарь.
Орудует Тула —
советский пушкарь.
Раз!
два!
раз!
два!
Вверх
го —
ло —
ва!
Выгладь да выровняй
шрапнельный стакан!
Дисциплинированней
стань у станка.
Дом,
труд,
хлеб
нив
о —
бо —
ро —
ни!
Не пехотинцы мы —
прямо от сохи
взмоет нас птицами

Осоавиахим

*
Раз!
два!
шаг,
ляг!
Твер —
же
шаг
в шаг!
Войной —
буржуи прутся,
к лету,
к зиме ль
смахнет их революция
с ихних земель.
Гром
рот,
ать,
два!
Впе —
ред,
брат —
ва!

***
Метр за метром
вымериваем лыжами,
желаньем
     и ветром
по снегу
      движимы.
Где нету
      места
      для езды
и не скрипят
         полозья —
сиянье
   ста
     лучей звезды
от лыж
   к Москве сползлося.
Продрогший
      мир
        уснул во льду,
из мрамора
     высечен.
По снегу
       и по льдам
         идут
рабочие тысячи.
Идут,
      размеренно дыша,
стройно
      и ровно, —
телам
   таким
      не труден шаг —
работой тренированы.
И цель
   видна уже вам —
километры вымеря,
вперед
   с Орла и Ржева,
из Тулы
      и Владимира!
Учись, товарищ,
        классно
лыжами
   катиться,
в военную
     в опасность
уменье пригодится.
Куда глаза ни кинешь —
закалены
      на холоде,
к цели
   на финиш
команды подходят.
Последними
         полосками
врезались
     и замерли.

Со стадиона Томского

*

выходят
       с призами.
Метр за метром
вымеривают лыжами
желаньем
     и ветром
по снегу движимы.

***
Я
   не терплю книг:
от книжек
    мало толку —
от тех,
   которые
         дни
проводят,
    взобравшись на полку.
Книг
    не могу терпеть,
которые
      пудом-прессом
начистят
       застежек медь,
гордясь
   золотым обрезом.
Прячут
   в страничную тыщь
бунтующий
       времени гул, —
таких
      крепостей-книжи́щ
я
   терпеть не могу.
Книга —
        та, по-моему,
которая
   худощава с лица,
но вложены
        в страницы-обоймы
строки
   пороха и свинца.
Меня ж
   печатать прошу
летучим
      дождем
          брошюр.

***
Десять лет боевых прошло.
Вражий раж —
еще не утих.
Может,
скоро
дней эшелон
пылью
всклубит
боевые пути.
Враг наготове.
Битвы грядут.
Учись
шагать
в боевом ряду.
Учись
отражать
атаки газовые,
смерти
в минуту
маску показывая.
Буржуй угрожает.
Кто уймет его?
Умей
управляться
лентой пулеметовой.
Готовится
к штурму
Антанта чертова —
учись
атакам,
штык повертывая.
Враг разбежится —
кто погонится?
Гнать златопогонников
учись, конница.
Слышна
у заводов
врага нога нам.
Учись,
товарищ,
владеть наганом.
Не век
стоять
у залива в болотце.
Крепите
советский флот,
краснофлотцы!
Битва не кончена,
только смолкла —
готовься, комсомолец
и комсомолка.
Сердце
республика
с армией сли́ла,
нету
на свете
тверже сплава.
Красная Армия —
наша сила.
Нашей
Красной Армии
слава!

***
Фабрикой
     вывешен
           жалобный ящик.
Жалуйся, слесарь,
        жалуйся, смазчик!
Не убоявшись
      ни званья,
           ни чина,
жалуйся, женщина,
           крой, мужчина!
Люди
      бросали
      жалобы
         в ящик,
ждя
  от жалоб
         чудес настоящих.
«Уж и ужалит
      начальство
           жало,
жало
     этих
        правильных жалоб!»
Вёсны цветочатся,
        вьюги бесятся,
мчатся
   над ящиком
        месяц за месяцем.
Время текло,
         и семья пауков
здесь
     обрела
        уютненький кров.
Месяц трудясь
      без единого роздышка,
свили
      воробушки
           чудное гнездышко.
Бросил
   мальчишка,
        играясь ша́ло,
дохлую
   крысу
         в ящик для жалоб.
Ржавый,
      заброшенный,
            в мусорной куче
тихо
  покоится
      ящичный ключик.
Этот самый
     жалобный ящик
сверхсамокритики
        сверхобразчик.
Кто-то,
   дремавший
           начальственной высью,
ревизовать
     послал комиссию.
Ящик,
      наполненный
            вровень с краями,
был
  торжественно

        вскрыт эркаями

*

Меж винегретом
        уныло лежала
тысяча
   старых
      и грозных жалоб.
Стлели бумажки,
        и жалобщик пылкий
помер уже
     и лежит в могилке.
Очень
   бывает
      унылого видика
самая
      эта вот
         самокритика.
Положение —
      нож.
Хуже даже.
Куда пойдешь?
Кому скажешь?
Инстанций леса́
просителей ждут, —
разведывай
     сам
рабочую нужду.
Обязанность взяв
добровольца-гонца —
сквозь тысячи
      завов
лезь до конца!
Мандатов —
        нет.
Без их мандата
требуй
   ответ,
комсомолец-ходатай.
Выгонят вон…
Кто право даст вам?!
Даст
  закон
Советского государства.
Лают
      моськой
бюрократы
     в неверии.
Но —
      комсомольская,
вперед,
   «кавалерия»!
В бумажные
         прерии
лезь
  и врывайся,

«легкая кавалерия»

рабочего класса!

***
Кто мчится,
кто скачет
такой молодой,
противник мыла

и в контрах с водой?

*

Как будто
окорока ветчины,
небритые щеки
от грязи черны.
Разит —
и грязнее черных ворот
зубною щеткой
нетронутый рот.
Сродни
шевелюра
помойной яме,
бумажки
и стружки
промеж волосьями;
а в складках блузы
безвременный гроб
нашел
энергично раздавленный клоп.
Трехлетнего пота
журчащий родник
проклеил
и выгрязнил
весь воротник.
Кто мчится,
кто скачет
и брюки ло́вит,
держащиеся
на честном слове?
Сбежав
от повинностей
скушных и тяжких,
за скакуном
хвостятся подтяжки.
Кто мчится,
кто скачет
резво и яро
по мостовой
в обход тротуара?
Кто мчит
без разбора
сквозь слякоть и грязь,
дымя по дороге,
куря
и плюясь?
Кто мчится,
кто скачет
виденьем крылатым,
трамбуя
встречных
увесистым матом?
Кто мчится,
и едет,
и гонит,
и скачет?
Ответ —
апельсина
яснее и кратче,
ответ
положу
как на блюдце я:
то мчится
наш товарищ докладчик
на диспут:
«Культурная революция».

***
И глупо звать его
        «Красная Ницца»,
и скушно
        звать
      «Всесоюзная здравница».
Нашему
   Крыму
      с чем сравниться?
Не́ с чем
      нашему
          Крыму
             сравниваться!
Надо ль,
   не надо ль,
           цветов наряды —
лозою
   шесточек задран.
Вином
   и цветами

        пьянит Ореанда

*

в цветах
      и в вине —

             Массандра

*

Воздух —
        желт.
      Песок —
           желт.
Сравнишь —
          получится ложь ведь!
Солнце
   шпарит.
          Солнце —
               жжет.
Как лошадь.
Цветы
   природа
          растрачивает, соря —
для солнца
     светлоголового.
И все это
       наслаждало
         одного царя!
Смешно —
     честное слово!
А теперь
       играет
         меж цветочных ливней
ветер,
       пламя флажков теребя.
Стоят санатории
        разных именей:
Ленина,
   Дзержинского,
             Десятого Октября.
Братва —
     рада,
надела трусики.
Уже
  винограды
закручивают усики.
Рад
  город.
При этаком росте
с гор
     скоро
навезут грозди.
Посмотрите
         под тень аллей,
что ни парк —
      народом полон.
Санаторники
      занимаются
              «волей»,
или
  попросту
         «валяй болом».
Винтовка
       мишень
        на полене долбит,
учатся

   бить Чемберлена

*

Целься лучше:
      у лордов
             лбы
тверже,
   чем полено.
Третьи
   на пляжах
        себя расположили,
нагоняют
       на брюхо
        бронзу.
Четвертые
     дуют кефир
         или
нюхают
   разную розу.
Рвало

   здесь

*

         землетрясение
            дороги петли,
сакли
       расшатало,
        ухватив за край,

развезувился

*

          старик Ай-Петри

*

Ай, Петри!
     А-я-я-я-яй!
Но пока
   выписываю
             эти стихи я,
подрезая
       ураганам
        корни,
рабочий Крыма
          надевает стихиям
железобетонный намордник.

***
Модою —
    объяты все:
и размашисто
      и куцо,
словно
   белка в колесе
каждый
   самокритикуется.
Сам себя
      совбюрократ
бьет
 в чиновничие перси.
«Я
     всегда
       советам рад.
Критикуйте!
        Я —
       без спеси.
Но…
 стенгазное мычанье…
Где
 в рабкоре
      толку статься?
Вы
 пишите замечания
и пускайте
    по инстанциям».
Самокритик
        совдурак
рассуждает,
       помпадурясь:
«Я же ж
   критике
          не враг.
Но рабкорь —
      разводит дурость.
Критикуйте!
       Не обижен.
Здравым
       мыслям
       сердце радо.
Но…
 чтоб критик
           был
         не ниже,
чем
 семнадцтого разряда».
Сладкогласый
      и ретивый
критикует подхалим.
С этой
   самой
        директивы
не был
   им
    никто
          хвалим.
Сутки
     сряду
    могут крыть
тех,
 кого
   покрыли свыше,
чтоб начальник,
          видя прыть,
их
     из штатов бы
         не вышиб.
Важно
   пялят
        взор спецы́
на критическую моду, —
дескать —
    пойте,
       крит-певцы,
языком
   толчите воду.
Много
   было
       каждый год
разударнейших кампаний.
Быть
    тебе
       в архиве мод —
мода
 на самокопанье.
А рабкор?
        Рабкор —
           смотрите! —
приуныл
      и смотрит криво:
от подобных
        самокритик
у него
     трещит загривок.
Безработные ручища
тычет
      зря
        в карманы он.
Он —
      обдернут,
          он —
         прочищен,
он зажат
      и сокращен.
Лава фраз —
        не выплыть вплавь.
Где размашисто,
          где куцо,
модный
   лозунг
      оседлав,
каждый —
    самокритикуется.
Граждане,
    вы не врите-ка,
что это —
    самокритика!
Покамест
       точат начальники
демократические лясы,
меж нами
       живут молчальники —
овцы
    рабочего класса.
А пока
   молчим по-рабьи,
бывших
   белых
      крепнут орды —
рвут,
    насилуют
         и грабят,
непокорным —
         плющат морды.
Молчалиных
        кожа
устроена хи́тро:
плюнут им
    в рожу —
рожу вытрут.
«Не по рылу грохот нам,
где ж нам
    жаловаться?
Не прощаться ж
         с крохотным
с нашим
      с жалованьицем».
Полчаса
      в кутке
         покипят,
чтоб снова
    дрожать начать.
Эй,
 проснитесь, которые спят!
Разоблачай
    с головы до пят.
Товарищ,
       не смей молчать!

***
Десятком кораблей
          меж льдами
                 северными
                  по́были
и возвращаются
         с потерей самолетов
               и людей…
                   и ног…
Всемирному

       «перпетуум-Нобиле»

*

пора
 попробовать
       подвесть итог.
Фашистский генерал
         на полюс
                яро лез.
На Нобиле —
      благословенье папское.
Не карты полюсов
       он вез с собой,
                а крест,
громаднейший крестище…
             и шампанское!
Аэростат погиб.
          Спаситель —
               самолет.
Отдавши честь
      рукой
         в пуховых варежках,
предав
   товарищей,
       вонзивших ногти в лед,
бежал
      фашистский генералишко.
Со скользкой толщи
            льдистый
                лез
вопль о помощи:

          «Эс-о-Эс!»

*

Не сговорившись,
       в спорах покидая порт,
вразброд
       выходят
       иностранные суда.
Одних
   ведет
        веселый
         снежный спорт,
других —
       самореклама государств.
Европа
   гибель
         предвещала нам по карте,
мешала,
   врала,
      подхихикивала недоверчиво,
когда
     в неведомые
       океаны Арктики

железный «Красин»

*
            лез,
              винты заверчивая.
Советских
    летчиков
           впиваются глаза.
Нашли!
   Разысканы —
         в туманной яме.
И «Красин»
    итальянцев
            подбирает, показав,
что мы
   хозяйничаем
           льдистыми краями.
Теперь
   скажите вы,
          которые летали,
что нахалтурили
          начальники «Италии»?
Не от креста ль
      с шампанским
            дирижабля крен?
Мы ждем
       от Нобиле
           живое слово:
Чего сбежали?

      Где Мальмгрен

*
Он умер?
       Или бросили живого?
Дивите
   подвигом
       фашистский мир,
а мы,
в пространство
      врезываясь, в белое,
работу
   делали
      и делаем.
Снова
   «Красин»
           в айсберги вросся.

За Амундсеном

*
          Днями воспользуйся!
Мы
 отыщем
    простого матроса,
победившего
        два полюса!

***
Лицо
     белее,
     чем призрак в белье,
с противным
      скривленным ртиной,
а в заднем кармане
           всякий билет,
союзный
       или —
          партийный.
Ответственный банк,
         игра —

               «Буль»

*

Красное

      советское Монако

*

Под лампой,
         сморщинив кожу на лбу,
склонилась
     толпа маниаков.
Носится
      шарик,
         счастье шаря,
тыркается
     об номера,
и люди
   едят
        глазами
            шарик,
чтоб радоваться
          и обмирать.
Последний
     рубль
        отрыли в тряпье.
Поставили,
     смотрят серо́.
Под лампой
        сверкнул
         маникюр крупье.
Крупье заревел:
         «Зер-р-ро!»
«Зеро» —
       по-арапски,
         по-русски —
               «нуль».
Вздохнули неврастеники.
Лопата
   крупье
      во всю длину
в казну
   заграбастала деньги.
Ты можешь
     владеть
           и другим, и собою,
и волю
   стреножить,
           можно
заставить
       труса
         ринуться в бой;
улыбку
   послав
      побледневшей губой,
он ляжет,
       смертью уложенный.
Мы можем
     и вору
        вычертить путь,
чтоб Маркса читать,
            а не красть.
Но кто
   сумеет
      шею свернуть
тебе,
  человечья страсть?

***
В газетах барабаньте,
в стихах растрезвоньте —
трясь
границам в край,
грозит
нам,
маячит на горизонте
война.
Напрасно уговаривать.
Возражать напрасно:
пушкам ли бояться
ораторских пугачей?
Непобедима
эта опасность,
пока
стоит
оружием опоясано
хоть одно государство
дерущихся богачей.
Не верьте
потокам
речистой патоки.
Смотрите,
куда
глаза ни кинь, —
напяливают
бо́енскую
прозодежду — фартуки

Фоши-костоломы

*

Чемберлены-мясники

*

Покамест
о запрещении войны
болтают

разговорчивые Келло́ги

*
запахом
завтрашней крови
опоены́,
оскалясь штыками
и оружием иным,

вылазят Пилсудские

*

из берлоги.

На вас охота.
Ты —
пойдешь.
Готовься, молодежь!
Хотите,
не хотите ль,
не обезоружена
война еще.
Любуйтесь
блестками
мундирной трухи.
А она
заявится,
падалью воняющая,
кишки
дерущая
хлебом сухим.
Готовьте,
готовьте
брата и сына,
плетите
горы
траурных венков.
Слышу,
чую
запах бензина
прущих
танков
и броневиков.
Милого,
черноглазого
в последний
раз
покажите милой.
Может,
завтра
хваткой газовой
набок
ему
своротит рыло.
Будет
жизнь
дешевле полтинника,
посудиной
ломаемой
черепов хряск.
И спрячет
смерть
зиме по холодильникам
пуды
— миллионы —
юношеских мяс.
Не то что
выстрел,
попасть окурку —
и взорванный
мир
загремит под обрыв.
Товарищи,
схватите,
оторвите руку,
вынимающую
рево́львер
из кобуры.
Мы
привыкли так:
атака лобовая,
а потом
пером
обычное копанье.
Товарищи,
не забывая
и не ослабевая,
громыхайте лозунгами
этой кампании!
Гнев,
гуди
заводом и полем,
мир
защищая,
встань скалой.
Крикни зачинщику:
«Мы не позволим!
К черту!
Вон!
Довольно!
Долой!»
Мы против войны,
но если грянет —
мы
не растеряемся
безмозглым бараньём.
Не прячась
под юбку
пацифистской няни —
винтовки взяв,
на буржуев обернем.

***
Сказал
   философ из Совкино:
«Родные сестры —
          кино и вино.
Хотя
 иным
    приятней вино,
но в случае
    в том и в ином —
я должен
       иметь
      доход от кино
не меньше
    торговца вином».
Не знаю,
      кто и что виной
(история эта —
         длинна),
но фильмы
    уже
      догоняют вино
и даже
   вреднее вина.
И скоро
   будет всякого
от них
   тошнить одинаково.

***
Пошел я в гости
          (в те года),
не вспомню имя-отчества,
но собиралось
      у мадам
культурнейшее общество.
Еда
 и поэтам —
вещь нужная.
И я
 поэтому
сижу
    и ужинаю.
Гляжу,
   культурой поражен,
умильно губки сжав.
Никто
      не режет
         рыб ножом,
никто
     не ест с ножа.
Поевши,
      душу веселя,
они
 одной ногой
разделывали
        вензеля,
увлечены тангой.
Потом
   внимали с мужеством,
упившись
    разных зелий,
романсы
       (для замужества!)
двух мадмуазелей.
А после
   пучили живот
утробным
    низким ржаньем,
слушая,
   кто с кем живет
и у кого
      на содержании.
Графине
      граф
      дает манто,
сияет
     снег манжет…
Чего еще?

    Сплошной бонтон

*
Сплошное бламанже

*
Гостям вослед
      ушли когда
два
 заспанных лакея,
вызывается
    к мадам
кухарка Пелагея.
«Пелагея,
       что такое?
где еще кусок
         жаркое?!»
Мадам,
   как горилла,
орет,
    от гнева розовая:
«Снова
   суп переварила,
некультурное рыло,
дура стоеросовая!»
Так,
 отдавая дань годам,
поматерив на кухне,
живет
   культурная мадам
и с жиру
      мордой пухнет.
В Париже
        теперь
           мадам и родня,
а новый
   советский быт
ведет
     работницу
          к новым дням
от примусов
       и от плит.
Культура
       у нас —
           не роман да балы,
не те
    танцевальные пары.
Мы будем
    варить
       и мыть полы,
но только
       совсем не для барынь.
Работа
   не знает
         ни баб, ни мужчин,
ни белый труд
      и не черный.
Ткачихе с ткачом
       одинаковый чин
на фабрике
    раскрепощенной.
Вглубь, революция!
           Нашей стране
другую
   дорогу
      давая,
расти
    голова
       другая
          на ней,
осмысленная
         и трудовая.
Культура
       новая,
         здравствуй!
Смотри
   и Москва и Харьков —
в Советах
    правят государством
крестьянка

    и кухарка.

Оцените статью
Добавить комментарий

Этот сайт защищен reCAPTCHA и применяются Политика конфиденциальности и Условия обслуживания Google.